"Видел людей, которых мачете разрезали на куски": плен на Донбассе и шоколадные конфеты для сомалийских пиратов
Первая часть интервью "Футбол 24" с украинским военным корреспондентом Романом Бочкалой.
Роман Бочкала (слева) с оператором в ДР Конго / Facebook
Хочешь видеть наши футбольные новости чаще?
Сирия, Сомали, ДР Конго, Афганистан, Косово, Либерия, Иран, Руанда, Нагорный Карабах… Это неполный перечень "горячих точек", где он освещал гражданские и военные конфликты. А пока он летал по миру, война пришла в его дом – россияне захватили Крым, развязали адскую бойню на Донбассе.
В 2014–2015 годах Бочкала буквально жил на фронте. Получал ранения, попадал в плен к сепаратистам, но каждый раз выходил сухим из воды. Вдоволь насмотревшись на кровопролитие в Сирии или, к примеру, на диких головорезов в Демократической Республике Конго, он пришел к выводу: все же самый глубокий, самый болезненный след в воспоминаниях оставили именно события на Донбассе.
Сегодня мы публикуем первую часть беседы с Романом Бочкалой — Карабах, приключения в Африке, нападение в Крыму и удивительное, словно в кино, спасение от "колорадцев" в Славянске. Продолжение — о футболе в экзотических странах и встрече с родным братом Пабло Эскобара — ждите завтра.
"Футбольный Карабах — символ для всей страны"
– Недавно вы снимали в Нагорном Карабахе, на территории, которую Азербайджан вновь взял под контроль. Насколько там сложная ситуация? Что не вошло в ваш фильм?
– На съемки этого фильма было мало времени. Во-первых, я находился там всего несколько дней. На сами съемки у меня было буквально полтора суток. Чтобы подробно вникнуть в тему, нужно найти историю, найти человека или какую-то семью, через которую можно все показать и раскрыть глубже. Я видел этих людей, но, банально, не хватило времени, чтобы поближе с ними познакомиться и пообщаться. Ведь такие вещи не делаются, как в новостях, за две минуты.
Эти люди в свое время лишились своих домов и своей страны. Территория была оккупирована. Сейчас вынужденные переселенцы возвращаются, ищут места, где раньше стояли их дома. Понимаю, что побыть, пожить с ними — было бы гораздо интереснее. Зато в этом фильме — очень мало людей. Обратите внимание: я всегда в кадре. Не потому, что так себя люблю, просто выкручивался, понимая, что у меня не будет другого шанса.
– Возникало ли ощущение, что через несколько лет оккупированная часть Донбасса будет выглядеть так же, как, например, город-призрак Агдам?
– Прямая аналогия вряд ли возможна. Если говорить метафорами, то как место изгнания, трагедии, отчаяния, как место, утратившее нормальную человеческую жизнь, Донбасс к этому идет. А вот в прямом смысле – будет ли он разобран по камням? Пожалуй, нет. Потому что есть разница. Конфликт между Азербайджаном и Арменией имел четкую этническую подоплеку. У нас этнической подоплеки, как таковой, нет. Там уезжали все, у нас же из Донбасса уехали не все.
Помню, 4–5 лет назад, к 70-летию Финской войны, я ездил в Финляндию. А точнее — в Суомуссалми, за Полярным кругом, где произошли ожесточенные бои и погибло много украинцев. В военном музее выставлены картины, на которых изображено, как люди уходили из Карелии, которая тогда принадлежала Финляндии. Женщины, дети, пожилые люди — все, кроме мужчин. "Почему все уходили?" — спрашиваю я. А мне отвечают: "Как они могли жить под оккупантом?". "А где все мужчины?" — "Мужчины остались воевать".
Примерно так же было в Азербайджане. Абсолютно все азербайджанцы были вынуждены покинуть эту территорию, а мужчины воевали. У нас, к сожалению, сложности заключаются в том, что во времена СССР на Донбасс завозили людей из России, для которых Украина не является этнической территорией. Если мы говорим об украинцах, для которых Украина – родная страна, то для них Донбасс – это действительно Агдам. Как для меня лично — Крым, я там вырос. Как журналист, освещал события псевдореферендума, после чего уехал и больше не возвращался. На какое-то время я потерял свою малую родину.
– Агдам – родной город Карабаха, сильнейшего футбольного клуба страны. Есть ли там понимание, через сколько лет команда сможет вернуться домой и провести первый матч?
– Отличный вопрос. Я так глубоко не задумывался, хотя интересуюсь футболом. Помню, раньше у них был такой клуб, как "Нефтчи". Самый сильный, самый крутой. Сейчас о нём ничего не слышно. В любом случае, планирую снова поехать туда, посетить город Шуша, который стал краеугольным камнем этой войны. Поэтому обязательно поинтересуюсь клубом "Карабах" и дам вам подробный, исчерпывающий ответ.
Власти Азербайджана обещают в очень сжатые сроки восстановить там инфраструктуру. Уже строят аэропорт, повсеместно установлена связь 4G, отличное покрытие и так далее. Если учесть, что этот футбольный клуб и его название были своего рода символом для всей страны, думаю, новый классный стадион в Агдаме должен появиться очень скоро. И будет чрезвычайно символично, когда сборная Азербайджана проведет там первый матч после деоккупации.
– Не было желания показать другую сторону конфликта, поснимать на территории Армении?
– А я туда заезжал, как и в Баку, это было ещё в 2012 году. Тогда Украина председательствовала в ОБСЕ, и я готовил цикл материалов о замороженных конфликтах. Побывал в Приднестровье, Абхазии, Осетии и так далее. Уже тогда для себя понял, что там нет какой-то одной правды. Ведь у армян тоже много своей истории на карабахской земле. Конфликт настолько глубокий и давний, что единственное, чего там нет, – это вопрос религии. Те, кто раздувает версию, мол, здесь мусульмане, а там христиане, ошибаются. На самом деле — это лишь разговоры и спекуляции.
Как журналист, я понимаю, что всегда есть две стороны, две правды. Но понимаю также и то, что в этой ситуации попасть в Степанакерт я не могу. Причин — много. Главная из них – сейчас там находятся российские военные. Остатки так называемой НКР (самопровозглашённой Нагорно-Карабахской Республики) находятся под мандатом так называемых российских "миротворцев". Для меня они – оккупанты части моей страны. Это моя принципиальная позиция. А, во-вторых, это даже опасно. Я уверен, что там ко мне могут возникнуть какие-то вопросы, как к журналисту, имеющему однозначную позицию.
"Как Сирия теряла человеческое лицо..."
– Ваш опыт в качестве военного корреспондента впечатляет – вы побывали более чем в 10 горячих точках планеты. Где вы стали свидетелем наибольшей жестокости и безжалостности?
– Самая яркая страница, как ни странно, – это наш украинский Восток. Возможно, потому что он ближе к сердцу, есть более глубокое проникновение и понимание ситуации, свидетелем которой я стал. Фактически, в 2014–2015 годах я жил на фронте. В 2014-м я вообще не заметил, как прошло лето. Помню, в сентябре написал в "Фейсбуке": "А было ли лето?". За это время получил два ранения. Но больше всего болит то, что потерял некоторых близких друзей.
Поскольку я оказался на передовых позициях, где видишь врага вплотную, это были незабываемые ощущения. И Донецкий аэропорт, и Пески, и Крымское, "Металлист" и ещё многое другое. Нигде больше у меня не было такого проникновения в суть событий и такого близкого контакта с ними.
Если брать зарубежные истории, то на первое место поставлю Сирию. Там тоже хватало жестокости, которую я видел собственными глазами. Я там был 5 раз: с 2011 по 2015 годы. Затем Сирия, как и Россия, встала на одну сторону, сирийское посольство в Украине закрылось, и визы перестали выдавать.
Кроме того, я побывал вблизи границы — со стороны Турции, Иордании, Ливана, Ирака, наблюдая за этим конфликтом. Больше всего меня поразил Хомс – полностью разрушенный город, отчасти – второй Агдам. Изувеченные люди в госпиталях. Дети, лишившиеся конечностей. На это было страшно смотреть.
Я видел, как развивалась трагедия Сирии. В 2011 году всё началось с гражданского конфликта. Напряжение нарастало, страна фактически уничтожалась и теряла человеческое лицо. Раньше это было светское государство, там никогда не возникало религиозных, межэтнических или территориальных (кроме курдов, но не так остро, как в Турции, и Голанских высот с Израилем) конфликтов.
В Сирии я увидел, пожалуй, впервые (во второй раз — в Украине), что война — это технология. Если когда-то я был уверен, что в XXI веке невозможна большая война, что человечество стало умнее, что воевать — невыгодно, то сейчас мы видим на примере России, что экспансия продолжается. А технологически раскачать ситуацию можно искусственно – даже там, где никогда бы не подумал, что это возможно.
– Ефрем Лукацкий, легендарный фотокорреспондент Associated Press, вспоминал войну в Чечне: "Мы, журналисты, всё время пили много водки. Пили её, а она не "взяла". И когда засыпаешь, начинаешь очень отчётливо слышать, как люди кричат "спасите, помогите". У вас были моменты крайнего психологического дискомфорта?
– Конечно, были. Это подтвердит мой коллега, также замечательный фотокорреспондент Александр Клименко. Так сложилось, что мы много времени провели вместе на фронте. Да и с Лукацким иногда пересекались, у него железная психика. Это типичная история – и насчёт водки тоже. "Не берёт". Реально не берёт. Злоупотреблять этим нельзя, потому что алкоголь всё равно так или иначе затуманивает внимание, притупляет бдительность и так далее.
У каждого – свой порог стрессоустойчивости. Кажется, что ты общаешься с крепким человеком. Но начинается обстрел, опасность – и этот человек начинает бегать, у него паника. Кто-то просто ложится, как парализованный. А бывает — обычный парень, особо не воевал, но в экстремальной ситуации ведет за собой. Просто у всех — разные психопрофили, я никогда никого за это не виню.
"Полумафиози, глава местного клана — я подарил ему шоколадные конфеты"
– В какой стране люди больше всего не похожи на украинцев ментально и культурно? Наверное, где-то в Африке?
– Да, вы правы – Африка. Из того, что я видел, – ДР Конго. Там я ощущал нечто вроде расизма по отношению к белым. На тебя набрасываются, выворачивают карманы. В некоторых районах вообще опасно выходить на улицу. Возможно, дело не в ментальности, а в очень тяжёлой жизни, отсутствии образования и воспитания. Война доводит до безумия. Люди теряют человеческое лицо.
В тех районах Конго, в частности на границе с Руандой, в городе Гома, творятся невероятные вещи. Это на грани, просто диковинка. Я видел людей, которых с помощью мачете разрезали на куски. У меня есть фото, но они — не для публикации. Ты понимаешь: если, не дай бог, попадешь в плен, то не сможешь достучаться до чего-то рационального. Тебя не пощадят. Несмотря на это, в Конго хватает и хороших людей. Они тоже местные, работают, помогают другим. Просто они не знакомы с цивилизацией, поэтому становятся такими, какие есть.
– Как следует вести себя журналисту в зонах конфликта, чтобы свести к минимуму риски для себя?
– Одна категория ситуаций – когда попадаешь на какую-то опасную территорию. Другая – когда попадаешь в опасную ситуацию. Рассмотрим обе.
Территория. Там главное — найти человека, который принимает решения: вождь племени, полевой командир, старейшина и т. д. Если найдешь старшего, который отвечает за эту территорию, отдает приказы, и окажешься под его защитой, выразив уважение и сообщив, что ты здесь, то, как правило, к тебе относятся нормально. Если же, попав на незнакомую территорию, ты делаешь всё, что хочешь, ни с кем не согласовываясь, потом будет трудно к кому-то обратиться.
В Сомали это спасло мне жизнь. Отправился туда из Джибути и попал в Берберу, где находились пиратские гнезда (сейчас всё это переместилось в Нигерию). Пошёл искать старшего, нашёл такого себе мэра той Берберы – полумафиози, глава местного клана. Подарил ему шоколадные конфеты "Вечерний Киев", украинский флажок и т. д. Рассказал, что я турист (решил не представляться журналистом, не взял с собой удостоверение). "Интересно, хочу увидеть ваших ребят". Учитываем лексику — я не говорил ему "пираты". Затем я сфотографировался с ним (это ещё один лайфхак), потому что может возникнуть ситуация, когда не будет времени что-то объяснять, а показать фотку – всегда проще.
И вот проходит несколько дней. Подъезжает пикап, перекрывает дорогу, меня укладывают на землю. Единственное, что успел – включил фотоаппарат и показываю: "Look at this". "Ты его знаешь?" – "Конечно". Ситуация изменилась в мгновение ока, нападавшие начали оправдываться: "Мы остановили тебя, потому что хотели спросить, не подвезти ли" (Улыбается). В Косово был похожий случай. Меня задержала военная полиция — я быстро показал фото с главой миссии. И так случалось несколько раз.
Если же ты оказался в конкретной опасной ситуации, прежде всего нужно понимать, где можно спрятаться. Мы – не участники боевых действий, это тоже нужно осознавать. Когда-то меня спросили: "Брали ли вы в руки оружие во время конфликта?" Я ответил: "Мое главное оружие — это камера и микрофон". Другого у меня нет и не должно быть. Поэтому, если опасно, — просто ищи укрытие и согласовывай свои действия с военными, под мандатом которых ты находишься. Не нужно никакой самодеятельности, это все может плохо закончиться. Ну и еще стоит помнить: ни один кадр не стоит человеческой жизни. Внутри должен быть предохранитель. Мой иногда меня спасал.
"Сепары везде имели свои глаза и уши"
– Все же иногда вы ходили по лезвию ножа: на Донбассе попали в плен к сепарам, а в 2005-м подверглись жестокому нападению в Крыму…
– В 2005-м делал цикл расследований, был ещё совсем молодым журналистом, но уже искал жёсткие форматы. Убеждён, что это нападение было либо по заказу милиционеров, либо их собственной работой. Травматолог, который меня лечил, признался: "Вижу, у тебя четко переломано по суставам, вся левая сторона, тебя били дубинками". А меня "отключили" и вывезли за город, когда пришёл в себя — лежал в снегу. Да и не каждая зима в Крыму бывает такой суровой, как тогда. Хорошо, что проснулся, а то можно было заснуть навсегда.
А с сепаратистами история произошла в Славянске. Когда началась оккупация этого города, я находился с редакционным заданием в Луганске. Просыпаюсь, узнаем с оператором новостей, что там непонятные "зеленые человечки". Редакцию поставил в известность уже по ходу: "Я еду в Славянск". Не брал с собой никаких журналистских документов. Вышли из машины возле АЗС "Параллель" и пешком двинулись в город. Все мосты были заблокированы, там уже горели шины. У меня был айфон, на который я снимал.
У сепаратистов повсюду были свои уши и глаза, Славянск — город небольшой, поэтому они плюс-минус опознавали своих. А местные, не имевшие к этому отношения, сидели по домам и никуда не вылезали. И вот – мы, два парня призывного возраста (улыбается). Сетью сепаратистских оповещений были таксисты, они пристально следили за нами. В один прекрасный момент нас задержали и начали избивать дубинками.
Спасли нас две вещи. Во-первых – Господь Бог и ангел-хранитель. Во-вторых, тот, кто нас задерживал, находился, скорее всего, в состоянии наркотического опьянения. Сначала у него была сильная агрессия, а потом он внезапно отходил. Это было заметно даже по глазам.
– Как вы выкрутились?
– У нас с оператором заранее была оговорена легенда, которая сработала. "Местные?" – "Нет". Правда? Правда. "Откуда приехали?" – "Из Луганска". Тоже правда. "Где живёшь в Луганске?" Называю улицу Советскую, мы там снимали квартиру. "А вы сами откуда?" – "Из Крыма". Дело в том, что оператор Василий, как и я, действительно родом с полуострова. Только я – из Джанкоя, а он – из Армянска. На тот момент я уже был прописан в Киеве. Но они открыли паспорт именно на той странице, где крымская прописка. Если бы наткнулись на столичную – был бы другой разговор. "А, ну да, из Крыма..." Потом бах — сосредоточение: "А здесь указано „выписан“. Я выкрутился: "Там сейчас всех выписывают". Он: "Ну да, власть меняется".
Словом, легенда сработала. Они поверили, что мы — сепары, которые приехали их поддержать. Нас отпустили. Конечно, первое, что хотелось, – свалить оттуда. Но это выглядело бы очень подозрительно. Поэтому мы пошли дальше. Стекло на телефоне было разбито, но он продолжал работать. Зашли в какое-то кафе, заказали чай, я открыл навигатор и продумал маршрут, как проехать два круга и выехать из города. Через несколько часов мы успешно покинули Славянск.
Продолжение следует.