"Открываю глаза после операции и не верю – — это же Ребров!" Футболист из АТО – о стихах Нигояна и бронежилете Амины Окуевой
Интервью Любомира Кузьмяка с Олегом Ивахнюком, украинским экс-футболистом, который пережил войну на Донбассе и откровенно рассказал обо всех ужасах фронта.
Все инсайды о звездах сборной Украины.
Он умело открывает дверь и передвигается по комнате. Вот уже четыре года инвалидная коляска заменяет ноги Олега. Длинные месяцы реабилитаций, десятки операций, изнурительные тренировки. Все это он должен был пройти, чтобы подняться на ноги. Предстоит еще много испытаний, но наш герой готов идти до конца. Олег просто не может сдаться.
Война изменила жизнь каждого из нас. Просто для некоторых спорт и дальше остается вне политики , а некоторые делают вид, что ничего не произошло. Жаль только, что Олегу и его раненым собратьям никто не компенсирует здоровье, а тысячи сыновей больше никогда не вернутся домой.
"Сплю по 2-3 часа и просыпаюсь"
– Олег, во Львов ты приехал по приглашению Карпат. В течение длительного времени лечился в Ровенской области, в городке Клевань. Что планируешь дальше?
– Я провел там 7 месяцев, а потом уехал домой, в Калуш. Из клеванского госпиталя уволилось несколько хороших реабилитологов – зарплаты очень маленькие. А нас, пациентов, много – 17 колясочников. А еще сколько искалеченных: у кого проблемы с плечом, у кого с ногой.
– Динамика твоего выздоровления положительна?
– Иду вперед, однозначно. Много работаю, начал на "ходунках" передвигаться. Мне очень помогли Карпаты, особенно медицинский штаб. Реабилитолог Роман Спринь очень помогает – открыл для меня много нового. То же могу сказать о враче Ростиславе Пастушенко. Примечательно, что люди любят свою работу и являются настоящими специалистами. Относятся ко мне, как к футболисту Карпат. Как будто я на выходных в матче Премьер-лиги выйду на поле.
– Какие ключевые советы получил от них?
– Мне нужно сбрасывать вес. За 4 года в тележке существенно поправился. Дошло до 94 кг, сейчас уже 87 кг. Это при том, что когда-то максимум 81 кг был.
– От чего зависит твое выздоровление?
– Мне нужно вживить имплантат в бедро. На левой ноге у этого участка не хватает 10 сантиметров кости. Я работаю только правой ногой. Пастушенко заверил, что имплантат нужно было давно ставить. Может быть, я не был интересен врачам. В конце концов я не один такой. У них все нужно выпрашивать.
– Война оставляет след на всю жизнь. Каков твой сон?
– Беспокойным, я тяжело сплю. Очень редко ночь проходит без проблем. Сплю по 2-3 часа и просыпаюсь. Привык спать с телевизором или с телефоном – YouTube включаю и засыпаю. Часто спазмы и судороги беспокоят. Особенно после интенсивной тренировки. Я хочу работать над собой. Впрочем, мне нужен реабилитолог, который будет подсказывать. Сам я совершаю не всегда правильные движения. Очень надеюсь, что операция пройдет успешно.
– Часто вспоминаешь о прошлом?
– Первый год был тяжелым в этом плане. Постоянно вспоминаю парней, погибших. Казалось, привык ко всему, но не могу спокойно относиться к звонкам, извещающим о том, что снова кого-то из наших убили. Особенно это касается людей, которых хорошо знал. Недавно второй потерял – очень тяжело было на душе. Хотя к самой войне спокойно отношусь. Не скажу, что она меня сменила. Веду сдержанно. Только вот врачи разозлили – именно из-за них я сейчас в коляске.
– Бороться с психологическими травмами помогает рисование?
– Немного (улыбается). Даже не знал, что умею рисовать. Как оказалось, могу. В Клевань однажды приехали волонтеры и предложили порисовать. Несколько ребят откликнулись, а я сопротивлялся. Потом попробовал и понравилось. В психологическом плане становилось легче.
"Врач принес бумагу – мол, я даю свое согласие на ампутацию"
– Тебе пришлось перенести 22 операции?
– Уже 23. Многие были лишними. Когда я находился на лечении в Испании, местные врачи были шокированы. Но я ведь не врач, не знал. Надо делать – вот и делали.
– Поездку в Барселону тебе оплатили волонтеры?
– Да, простые люди. Если бы не они, ничего бы не было. Сейчас мне не обязательно ехать на операцию за границу. Установка имплантата возможна в Черновцах или Киеве. Затем нужно, чтобы организм принял его. Когда я буду работать с двумя ногами, то будет легче.
– Вопрос финансов сейчас особенно актуален для тебя?
– На самом деле я не знаю, сколько имплантата стоит. В моей ситуации государство якобы должно обеспечить меня. Еще перед войной нас уверяли – не бойтесь, медицина будет бесплатной. Общался с собратьями, которые также нуждались в операции – все это не было безвозмездно. Хотя некоторым везло – расходы брал на себя фонд, помогавший воинам АТО. Во всяком случае, нужно иметь необходимые знакомства.
– Тебе могли ампутировать ногу?
– Я просто не дал этого сделать. Меня привезли из Артемовска (теперь Бахмута) в Харьков. Доктор принес бумагу и предложил подписать – мол, я даю свое согласие на ампутацию. Хорошо, что я был в сознании. Иначе отрезали и никто бы не спрашивал.
– Как отреагировали на твой отказ?
– Врач сказал: "Да ты сдохнешь". Я попросил доставить меня в Киев. Однако мне объяснили, что машина скорой помощи есть, но она частная. Стоимость – 8 тысяч. Откуда у меня на войне такие деньги? Начал звонить по телефону маме и друзьям. Мне помог мэр Калуша – Игорь Насалик. Взяли меня и еще одного сильно обгоревшего 19-летнего парня. Он бы не выжил – куски мяса виднелись по всему телу.
– Какова его судьба?
– Все нормально. Знаю, что в этом году он дальше воевал. Безумный паренек! Мы с ним тогда едва доехали.
– Финансовая помощь людей была бесценной?
– В 2014-м было очень много пожертвований. К нам в больницу была очередь, как у мавзолея. Приходили все: от маленьких детей до стариков. Было очень приятно. Я не ожидал такого. Если бы не простые люди, половина раненых умерла бы. Мы бы сдохли… Когда привезли в Харьков, то даже обезболивающих препаратов не было. У меня хоть ноги есть. А те, что без ног? Невозможно выдержать эти фантомные боли.
– Ты рассказывал, что из раны в твоей ноге врачи достали целую горсть пуль.
– Когда занесли в пакетик, я не поверил. Три шара и несколько осколков. И практически все в одном месте. Показали снимок, и я понял, что это действительно моя нога. Может быть, это от миномета. Но то, что СГМ-12,7 снайперская винтовка это точно. Такая дыра в ноге была! От "калаша" таких дыр не бывает. Врач спокойно запихивал туда две кисти рук.
"Карпаты мне очень помогли"
– Олег Смалийчук, вице-президент Карпат, несколько месяцев назад предложил тебе работу в отделе скаутинга, сказав, что Карпаты своих не покидают.
– У нас было много разговоров и Олег заверил, что верит в меня. Я должен подняться на ноги. Хотя бы на костыли. Только тогда я смогу просматривать матчи и выполнять работу. В коляске жить не смогу. У меня иногда такие нервы появляются… Однако я чувствую, что вырвусь. Жаль, что я потерял много времени.
– Как ты познакомился со Смалийчуком?
– Это произошло еще в Испании. Тогда еще Юрий Беньо, тренер Карпат, позвонил по телефону и поддержал меня. Однажды Олег пришел ко мне в больницу. Он представился, рассказал о себе и спросил, как проходит процесс выздоровления. А я тогда еще даже в тележку сесть не мог. Смалийчук часто звонит по телефону и спрашивает, как у меня дела. Карпаты мне очень помогли.
– Ты даже посещал стадион "Украина".
– Я был на игре с Зарей. А еще на Арене Львов, когда Карпаты с Вересом играли. Про футбол я почти все сейчас знаю. Круглосуточно слежу. В Украине болею за Карпаты и Динамо, в Европе – за Манчестер Юнайтед. Там играл мой кумир – Райан Гиггз.
– В зоне АТО воевал экс-игрок киевского ЦСКА Василий Новохацкий, забивавший гол в финале Кубка Украины. На Востоке ты встречал футболистов в окопах?
– В моем взводе был парень, который за хмельницкое Подолье, кажется, играл. Несколько месяцев назад погиб мой знакомый Андрей Маслов, игравший за дубль донецкого Металлурга. Были ребята, выступавшие на область. Также я не раз встречался с фанатами разных клубов. На полигоне познакомился с парнем, которого звали Сашей. Сразу обратил внимание на его руки в татуировках "Шахтер" и "Донецк". Я люблю Динамо, потому не сильно этому обрадовался. Предлагал ему наждачную бумагу (улыбается). Он, кстати, продолжает воевать.
– Война тебя сильно изменила?
– Я стал более серьезным. Раньше было много баловства. Начал переживать за окружающих. Когда-то, возможно, было больше этого "я".
– У тебя есть дочь.
– С ней у меня хорошие отношения, но мы разведены с женой. Потом я встречался с девушкой – она приезжала в Испанию ко мне на десять дней. Вернулась домой и написала: "Я не могу так". Действительно любил ее, поэтому поначалу было тяжело. Думал, что все шло к свадьбе. Но потом стало спокойнее и даже полегче на душе. Значит, это не мое.
– Раньше ты не курил?
– Скажу честно, бывало иногда. Но полноценно не курил. Начал на Майдане, а на войне совсем затянуло. Представь себе, даже на полигоне все курят. Как вспомню ужасную "Приму" без фильтра…
"У нас в Калуше никто так на украинском не говорит хорошо, как Нигоян"
– Что тебя заставило поехать на Майдан?
– Думал, что просто уеду в столицу, ведь давно там не был. Ожидал, что на Майдане будет повторение 2004 года – покричат и все завершится. Но потом увидел, как детей избили и как людей похищают. Подъезжает машина под магазин – 2-3 человека запихнули в салон и уехали. Меня страшно разозлило избиение детей. Они были без оружия. Ну ударил ты один раз, хватит. Но каждый бежит и считает, что лично должен копнуть лежащего. Они кайфовали от этого. Хотите подраться? Бейте меня. Но ведь с детьми так нельзя. Тем более с девушками.
– Ты приехал на следующий день после разгона мирных протестующих?
– Увидел с другом видео избиения и в 21:00 мы уже сидели в автобусе Калуш-Киев. Сначала в столице все было несерьезно, а затем начались бои на Грушевского.
– Первой жертвой Революции Достоинства стал Сергей Нигоян, с которым ты жил в палатке.
– На Майдане мы стали друзьями. Никогда не забуду его стихи. От каждого стиха хотелось плакать. У него все они были грустными. Писал наверняка о том, что его болело. Сергей всегда показывал на грудь и говорил, что там болит. Мы до последнего не верили…
– Как ты узнал о его смерти?
– В народе пошли слухи – убили какого-то бородатого мужчину. Но он вроде бы старше по возрасту. Наш товарищ Иван первым узнал это и не знал, как нам сообщить. Терпел до вечера – зашел в палатку с бутылкой самогонки и сказал: "Не знал, как вам сказать, но о Нигояне – это все правда". Наши ребята сразу уехали к родителям, чтобы поддержать их.
– Каким Сергей остался в твоих воспоминаниях?
– Он говорил, что нельзя никому верить. Имею в виду политиков. У нас сначала было расположение к Виталию Кличко. Он казался нам светлым пятном на этом фоне. Кстати, Нигоян несколько лет в детстве провел в моем родном Калуше. Это уже потом его родители переехали в Днепропетровщину.
– Помнишь, как выглядел день его гибели?
– Сергей не должен был идти с нами. Я был роевым, отвечал за охрану. Поставил его позади сцены рядом с 8 сотней. Мы собирались идти на Грушевского без него. Сергей провинился, ведь накануне пошел гулять с девушкой, а я дежурил вместо него. Он выпросил и ушел с нами. Мы отправились туда все вместе, потом разъединились. Начался хаос…
Сергей Нигоян
Утром встретились у палаток – Нигояна нет. Услышали звук, кто-то бил в железную трубу. Таким образом извещали о смерти. До сих пор не могу поверить в случайность – три шара в теле Сергея… Голова, шея и грудь. Достаточно одной было. Нигоян был медийным, общался со всеми камерами. Его интервью были очень острыми.
– Сергей прекрасно говорил по-украински.
– Я так не умею. У нас в Калуше никто так на украинском не говорит хорошо, как он. Красавец! Я знаю только "Отче наш", "Богородице Дево" и "Верую". А Сергей знал гораздо больше – столько молитв! Он мне очень напоминал Тараса Григорьевича Шевченко. Постоянно сидел с ноутбуком в Интернете. И писал стихи.
"Зачем я Шовковскому? А он садится и рассказывает о своих травмах"
– На Майдане ты познакомился с Аминой Окуевой.
– Амина была в соседней палатке в афганской сотне. Она была настоящим другом и хорошим человеком. О ней тоже множество воспоминаний. Если бы не ее бронежилет, то 5,45 бы сюда залетело (указывает на грудь). Хотя снайперская винтовка наверняка пробила бы его тогда на Институтской. Бронежилет у нее был хороший. Такой тоненький как для серьезных бизнесменов, которые могут носить даже под рубашкой. Дорогой! Амина как раз ехала в Одессу к маме: "Носи и не снимай. Он легкий". Я так и поступил. Ее "броник" спас мне жизнь.
– В октябре 2017-го ее не стало. Когда последний раз общался с Аминой?
– Мы переписывались в мессенджере незадолго до смерти. Хотя мне кажется, что она жива. По крайней мере, хочу в это верить. Это Амина – она такой человек… Ее нужно знать.
– Ты уехал в АТО с бронежилетом Окуевой?
– Нет, его украли. На день отправился в Калуш, а "броник" оставил в палатке. Когда вернусь, то палатка была пустой. Там были все каски "беркутов", много разрисованных щитов. Не сомневаюсь, что кто-то из наших продал. Ко мне не раз подходили: "Даю 100 долларов. Хочу твой разрисованный щит". Такие вещи не продаются.
– В больницы к раненым приходило немало публичных лиц. С кем ты общался?
– Кузьма Скрябин, Вирастюк, Шовковский, Ребров. С Сергеем Станиславовичем вообще уникальная история вышла. Меня ранили 18 июля, а через 10 дней я праздновал день рождения. Меня тогда прооперировали. Ухожу от наркоза, открываю глаза после операции и не верю себе. Вижу, что неподалеку стоит мужчина невысокого роста. Лицо, как у Реброва. Думаю: "Да нет, что он здесь может делать?" Глюк, наверное. Затем этот мужчина подает мне руку. Смотрю – это же Ребров! "Привет, Олег. Как дела?" Слышу голос его. Точно, как с телевизора. Было приятно.
– Такие вещи изрядно поднимают настроение.
– Заметно, когда люди приходят и делают это с душой. Не буду называть имена, но некоторые наши певцы приходили для формальности. Шовковский посещал нас и общался как простой человек. Зачем я ему нужен? А он садится и рассказывает о своих травмах, что-то советует. Да что там! Эти люди давали свои телефоны и говорили, что мы можем звонить в любое время.
– Как ты относишься к тому, что украинские футболисты уезжают в Россию?
– Не хочу никого называть предателем. По-моему, Россия напала на нашу землю. Конечно, там тоже хорошие люди. Но я бы никогда не поехал туда. Даже если бы меня палками били. Если бы война зацепила этих людей, они бы иначе думали. В Калуше или Львове говорят: "Да что Донецк! Пусть бы уже забрали". Наши люди далеки от этого.
"Две гранаты в руки взял и готов был взорваться"
– Что помнишь об общении с жителями востока Украины?
– Процентов 70 – люди, которые хотели привести сюда Россию. Были такие, что плевали на нас. Хотя я познакомился там с отличными людьми. Некоторые из них любят Украину больше, чем у нас на западе. Сначала мы ничего не брали у местных – особенно после истории с бомбой в банке с медом. В те дни всякое было. Как-то доставал роженицу из канализации. Некоторые мужчины млеют, когда перерезают пуповину в роддоме. После такого опыта я бы это, наверное, с сигаретой в руках делал бы (улыбается). Непросто было доставать девушку вместе с ребенком из канализации.
– Ты служил в батальоне "Донбасс"?
– Да, у нас была "солянка" из разных городов, преимущественно из Донецка и Луганска. Даже два американца были. Я приехал туда практически сразу с Майдана. Батальонов было мало: "Айдар" и "Донбасс". Один мужчина-казак, прошедший Иловайск, потерял руку, а недавно умер от инсульта, предложил мне поступить добровольцем в "Донбасс". С несколькими ребятами из Калуша взялись за руки и дали слово в любой ситуации защищать друг друга.
– Тебе приходилось встречаться с руководителем батальона Семеном Семенченко?
– Это уникальный человек. На полигоне – одна, а в АТО – совсем другая. Никуда с нами не ездил, только сидел в интернете. Когда в госпитале мне хотели отрезать ногу, я позвонил ему по телефону. На том конце трубки услышал: "Извини, раненный солдат – для меня не солдат". Я не поверил и переспросил, он снова это повторил. Тогда я послал его и разъединил. С тех пор он больше не видел и не слышал его. И не желаю.
– Помнишь каждую деталь того случая, когда ты попал в засаду в Попасной?
– Это было у самого въезда в город, рядом с указателем. Возможно, на несколько минут отключился – боль была бешеной. Я еще даже один рожок успел выстрелить. Хорошо, что товарищ вовремя ногу перевязал – крови было очень много. Уже даже две гранаты взял в руки и готов был взорваться. Нас предупреждали – ни в коем случае не попадайте в плен. Наши начали отступать, я уже слышал голоса сепаров.
– Что вернуло тебя к жизни?
– почувствовал, что кто-то бьет по лицу. Поднял глаза и увидел своего друга с позывным "Кенем". Он, кстати, пропал без вести в Иловайске. Родом из Херсона, фанат Металлиста. С ним было еще четверо ребят. Врач дал им специальные ноши для раненых. Они несли час. Пронесли немного и падали. Удивляюсь, как нас не взорвали. Это же дорога, негде спрятаться. Видели меня, как я сейчас тебя перед собой. Как они косо стреляли?
– Из пяти твоих спасателей погиб только один?
– Да, только "Кень". Общался с его сестрой. Она очень его любила. Верит, что он все еще жив. У нее никого нет – брат погиб, мама умерла. Война закончится и многие найдется. Сколько в Россию вывозили… Закапывали всюду. Мы столько братских могил нашли. Одна просто огромная – 70 на 7 метров. Вонь такая, что подойти не могли.
"Думал, что наши тренеры в раздевалке убьют меня"
– Как ты пришел в футбол?
– Мы постоянно играли во дворе. Вариантов практически не было. В первом классе записался на танцы, а два года спустя – на свободную борьбу. Если честно, то я был трусом. Никого ударить не мог. Напротив меня все копали. Походил год на борьбу и вернулся в футбол. Однажды играл на турнире в Стрые, где меня заметил львовский тренер Олег Родин.
– Тогда чемпионатов дублеров и юниоров не было, зато была команда Карпаты-3 во Второй лиге. Она дала дорогу в жизнь многим классным футболистам: Панькиву, Ищенко, Петровскому, Шмакову, Платону, Федорову, Фещуку, Веприку, Чабану, Бляхарскому, Кикотю.
– У нас была очень серьезная банда. Если бы не травмы и периодические приглашения в перволиговые Карпаты-2, мы могли побороться за пьедестал в своей группе. Смотрю сейчас на молодежь и понимаю, что лучше эти ребята играли бы во второй лиге, чем в чемпионатах U-19 и U-21. Это совсем другой уровень, когда ты выходишь играть против мужиков. По крайней мере, я свой дебютный матч с черновицкой Буковиной никогда не забуду – тогда мне было 15.
– В твоей команде выступал Василий Ковцун, скончавшийся через несколько лет после операции на паховых кольцах.
– Василий безумно "пахал", много работал над собой. Единственной проблемой Ковцуна была низкая результативность. Для него, как форварда, было недостаточно забитых голов. В моей памяти он остался настоящим атлетом – сплошные кости и мускулы. И никакой складочки на животе. Мы могли после тренировки уходить сразу домой, а Василий всегда оставался и продолжал работать.
– С кем из представителей футбольного мира ты продолжаешь общаться?
– С Юрой Панькивым, Володей Федоровым, Максом Фещуком, Григорием Ярмашем. Когда я находился в Барселоне, Ярмаш почти через день звонил и постоянно спрашивал, контролируют ли врачи инфекционные процессы. У меня как раз сильно зубы тогда начали выпадать из-за инфекционной болезни. Я продолжаю находиться на связи с ребятами из спортинтерната, а также тренерами Движения: Кикотем, Шевчуком и Романюком, прошедшими карпатовскую школу. Искренне благодарен всем за помощь. Благодаря этим людям во Львове меня всегда хорошо принимают.
– Сергей Чабан рассказывал , как Карпаты-3 поехали в твой родной Калуш на матч с местным ЛУКОРом, который шел на первом месте. Игра проходила в День города, но львовяне выиграли 4:3, а ты не забил пенальти.
– Я так тогда "затупил". Очень сильно хотел забить... Перед игрой был уверен, что выйду в основу. По крайней мере, так говорил наш тренер Владимир Безубьяк. В день игры объявляют состав, а меня нет. На трибунах тысяч семь, а я сижу на скамейке. Слился очень сильно. Наконец меня выпустили после перерыва, когда мы проигрывали 1:2. Выровняли игру, вышли вперед. На последних минутах зарабатываем пенальти.
– Ни у кого не было сомнений, кто будет пробивать?
– Мяч взял Руслан Платон, но я попросил его отдать это право мне. Руслан знал, что матч проходит в моем родном городе.
– Ты пробил выше ворот.
– Я не разогнался, как следует, не приготовился. Судья быстро свистнул, с трибун только услышал какие-то крики, и я как дал! Думал, что наше трио тренеров Безубьяк, Леськив и Вильчинский в раздевалке убьют меня. Если бы не выиграли, то меня бы в Калуше зарыли (улыбается).
"Мы же не пошли Ростов себе забирать. Они сами пришли"
– Почему ты закончил с футболом преждевременно?
– Я вздор сделал. Надо было в Карпатах немного потерпеть. Но именно в этот момент в Калуше возник ЛУКОР. Приехали представители клуба и предложили возвратиться домой. Прошло 8 месяцев, и президент клуба Сергей Чмыхалов сказал, что его этот проект не интересует. Дальше я играл на область, чувствовал, что не имею стимула.
– Впоследствии ты уехал в Одессу.
– И играл там за местный Реал. Но неудачи снова меня преследовали. Внезапно исчез президент клуба и Реал распался. Дальше была любительская команда в Чехии. Мы как раз вышли во вторую чешскую лигу. Должен был возвращаться весной, но потом начался Майдан. Думал себе: "Немного повоюю и вернусь".
– Если бы ты знал о последствиях своего решения, ты все равно делал бы то же самое?
– Я всегда знал, что буду на войне. Странное чувство, но мы в детстве играли во дворе в детские войны. Представляли, что на нашу Украину кто-нибудь нападет. Опасность почему-то всегда ждали не оттуда – "вот немцы нападут – будем защищать наш Калуш". Меня разозлило даже не то, что Россия так поступила. Меня больше удивляли украинцы, призвавшие сюда врага. В это трудно поверить, но за все эти деэнеры воевали даже львовяне и двое парней из Калуша. Один интервью российским СМИ давал. Мол, зарплаты в Украине малы и его притесняли здесь. Когда мы брали сепаров в плен, то встречали многих закарпатцев. Я был в шоке.
– Часто можно услышать – зачем был этот Майдан. Когда ты 4 года сидишь в инвалидной коляске и слышишь такие вещи, что чувствуешь?
– Разве это мы начинали? У нас много гнилого народа. Нет, действительно многие помогали. Но у нас всего 4 миллиона любят свою страну не только словами, но и делом. Не обязательно воевать. Я, например, ни одному парню не сказал: "Вот я воевал, а ты – нет". У нас есть воины, но помощь нужна. Были моменты, когда в киевском госпитале раненых на руках носили девушки. Говорил знакомым из Калуша: "Приезжайте на несколько часов в Киев, помогите и вам на душе будет легче. Ты красавец, украинец и действительно вместе с нами". В ответ только слышал: "Да я, да я… Приедут в Калуш, так мы соберемся и дадим им". Я тоже так когда-то думал, но на самом деле они даже из дома не выйдут.
– Что изменило твое мнение?
– Когда впервые попал на полигон, колени подкосились. Танк на полной скорости пролетел рядом по тем холмам и от одного шума плохо стало. Здоровье 80 тонн, которое еще и стреляет. Со временем только привыкаешь. Украинец к чему-либо адаптируется. Наши люди привыкли роптать на власть. При чем здесь она? Да, есть вина политиков, но сейчас не об этом. Мы ведь не пошли Ростов себе забирать. Они сами пришли.
– На войне ты узнал, что такое измена?
– Особенно в контексте высших армейских чинов. Обидно было, когда приезжают представители ОБСЕ: "Надо на 5 километров отступить". Ладно, выполняем приказ командования. Результат этого – четыре трупа и трое раненых. Что это такое?
– Еще одна проблема – получение необходимых документов. У тебя с этим все хорошо?
– Получил их в конце 2015 года. Сначала милиция приходила, узнавали все обстоятельства. Не знаю, кто, но в выводе написали, будто я спрыгнул с БТР и сломал бедро. Позвонил своему ротному по прозвищу "Жак": "Что это за фигня? У нас же БТРов даже не было". Хорошо, что он помог все устроить.
– Какова участь "Жака"?
– Он сейчас в тюрьме. "Жак" и еще несколько ребят убили сепаров. Позже оказалось, что у них украинские паспорта. И это ничего, что у одного из них были нашивки батальона "Привидение". Недавно услышал статистику – в тюрьмах сейчас находится 20 100 "атошников". Нет, там значительная часть по делу. Знаю, что не все святые. Кое-кто ехал туда заниматься грязными делами – мародерством и остальной ерундой. Однако многие пацаны сидят несправедливо. Одного товарища в Бахмуте судили оригинально – судья приезжал из оккупированного Донецка. ДНРовский судья с радостью "закроет" нашего.
– О чем мечтаешь сейчас?
– О том, чтобы на Востоке как можно быстрее все закончилось. Хочу встать хотя бы на одну ногу. Без этого жить не смогу. Локальная задача – похудеть. Когда набирал немного лишнего в Карпатах-3, Василий Леськив давал мне две бутылки воды в руки и я гонял вес (смеется). Сейчас на базе Карпат это делать повеселее. Увижу Федецкого, посмеемся, услышу слова поддержки. Мы с Артемом еще юношами играли друг против друга. Приятно, когда приходишь в зал, а там Мякушко и другие ребята. Они молодцы, индивидуально работают. Смотрю на них и это придает мне силы. Жить хочется!