"Ложился спать, молился и ждал, что он прилетит": защитник "Шахтера" провёл три адских недели в Мариуполе в разрушенном доме
Проникновенное интервью Любомира Кузьмяка с Владимиром Яксманицким. Звезда украинского футбола 90-х — 2000-х годов чудом спасся из горящего Мариуполя.
Володимир Яксманицький у грі за Шахтар / Фото з архіву
Будь в курсе спортивных новостей первым
Мариуполь стал одним из символов российского варварства на территории Украины. Оккупанты с особым цинизмом и жестокостью уничтожали этот приазовский город.
В самом эпицентре рашистского ада оказался Владимир Яксманицкий, бывший футболист донецких "Шахтера" и "Металлурга", который в 2002 году даже получил вызов в национальную сборную Украины, однако на поле так и не вышел. Уроженец Мариуполя начинал карьеру в родном городе, а впоследствии вернулся домой. Именно там 45-летний экс-футболист и встретил войну.
"Окна вылетели. В квартире было 0 градусов"
– Владимир, как себя чувствуете?
– Уже лучше. Не стреляют – и это хорошо.
– Ужасный звук обстрелов вас не преследует?
– В первые дни на свободе это особенно сильно ощущалось. Например, дверь хлопнула из-за сквозняка – вздрогиваешь. Сейчас прихожу в себя психологически.
– Вы в безопасности?
– Я в Донецкой области, в 30 километрах от Мариуполя. У меня здесь родственники. Других вариантов не было. Уехать с левого берега города смог только сюда. Родственники отца живут во Львовской области, приглашают к себе. Но как отсюда выбраться?
– Как вы эвакуировались из Мариуполя?
– Повезло. Рядом с домом всё это время стояла моя "Волга". Слава Богу, за три недели её фактически не задело – сам удивился, ни одной царапины. И это при том, что большинство окружающих автомобилей сгорели. А я лишь сбил с своего автомобиля забитое стекло. Мы ехали наугад, никакой информации о свободных дорогах у нас не было. Наш дом горел, оставаться там больше не могли.
– Кто был с вами всё это время?
– Родители. Папе 76 лет, маме – 72. Постоянно были в квартире, жили в тамбуре. Там спали и прятались от обстрелов. Отец у меня упрямый – то на балконе сидел и курил, то из окна наблюдал за обстановкой на улице. Мама после инфаркта, на лекарствах. Хорошо, что у нас были запасы. Сложно всё это… Мы сильно постарели за эти три недели.
– Вы жили в девятиэтажке?
– Да, на третьем этаже. В течение первых двух дней задело угол восьмого этажа – отвалился кусок плиты. Потом окна вылетели – ударная волна разбила. За два дня до нашего отъезда снаряд попал в девятый этаж первого и второго подъездов. Я жил в третьем. В обстрелянных подъездах с шестого по девятый этаж все квартиры сгорели.
– Погоду в те дни не назовёшь комфортной. Как переносили холодные ночи?
– В квартире было 0 градусов. Постелили на пол что-то, укрылись, как могли, и спали.
"Почувствовал себя, как будто в 1941 году"
– Самое страшное испытание – это отсутствие питьевой воды?
– Да, с ней были огромные проблемы. Сначала успели набрать в ванну. Потом пришлось собирать воду в лужах. Кипятили её в чайнике и пили. Хорошо, что снег падал, а у нас была возможность его растапливать.
– Вы когда-то жаловались на лишний вес: "Кто-то плотно поужинал – утром встал на весы, и всё в порядке. А я даже эксперименты проводил. Перед сном съедал яблоко. Утром – плюс 200 граммов".
– О да, сейчас я немного похудел (улыбается). В первую неделю вообще ничего не ел – пережил нешуточный стресс. Потом готовили во дворе на костре. Сложность в том, что обстрелы не прекращались. За три недели в оккупации, пожалуй, только полдня были спокойными, когда не стреляли. Даже поймал себя на мысли, что это необычно тихо. А так обычно ставил чайник на костёр, прятался в подъезд и ждал.
– Бывали ли ситуации, когда вы были особенно близки к неприятностям?
– Утро начиналось с затишья. Однажды решил вскипятить воду в чайнике. Только вышел – сразу началась стрельба. К счастью, пронесло.
– Об электричестве в те дни можно было только мечтать?
– Я почувствовал себя, как будто в 1941 году. Без воды, без электричества, без света, без газа, без связи. В полном смысле этого слова.
– С какими ощущениями ложится спать человек, когда понимает, что утро может не наступить?
– Я ложился спать и ждал, что прилетит. Молился и с такими мыслями засыпал. Переживал только, чтобы дом не обрушился. А выбитые окна, отсутствие воды и всё, что с этим связано, – это не смертельно.
– Владислав Ващук, прошедший через ад в Гостомеле, рассказывал, что продержался 15 дней, хотя еды хватило лишь на три дня. Каким был ваш рацион?
– На момент начала обстрелов у нас были некоторые запасы в холодильнике: курица, что-то замороженное. Съели эти продукты в первые дни. Потом готовили супы на костре и пекли хлеб. Ну, как хлеб? Замесили муку с водой и содой и эти лепешки ели. А ещё варили картошку, макароны и рис. У родителей также были консервы, соленья.
– Тот же Ващук говорил, что поближе познакомился с соседями. Беда сближает?
– Мы тоже объединялись. Например, занимались заготовкой дров. Разбирали заборы по округе. Неподалеку разгромлен частный сектор, набирали там дрова. Поставили два кирпича, решетку – вот и костёр.
"Однажды смотрю, чудак тащит холодильник"
– Самая ужасная картина из Мариуполя за эти дни – тела погибших людей по обочинам дорог.
– Я тоже видел погибших на дорогах и непосредственно в домах. Не всех заметишь, потому что немало людей остаются под завалами. Хорошо, что было холодно. Собак в городе очень много – к бродячим присоединились те, которых хозяева отпустили. Они голодные, бегают…
– Недавно в Мариуполе разыскивали вашего бывшего партнера Леонида Бояринцева. Не знаете, какова его судьба?
– На днях обзванивались. С Леонидом всё в порядке – он в Бердянске. Знаю, что Гена Орбу раньше уехал из Мариуполя.
– С чего для вас началась война?
– 24–25 февраля было относительно спокойно. Родители даже на рынок ездили 25 февраля. У нас была информация, что город окружен, однако военных действий как таковых ещё не было. Началось всё 1 марта. Тогда исчезли все условия для жизни, оставался только газ. Потом и его не стало. Следующие три недели мы провели в абсолютной блокаде. Военных я почти не видел. Странные ощущения – стреляют с обеих сторон. Смотришь в окно, но никого не видно. На улице ни души.
– Новостей вы, конечно, никаких не знали?
– Совершенно никаких. Полностью отрезаны от цивилизации. Были предоставлены сами себе. Зато мародеров развелось. Магазин разбомбили, продукты вынесли. То же самое с магазинами бытовой техники. Однажды смотрю, чудак тащит холодильник. "Куда вы несете? Думаете, что война продлится два дня?" – риторически спрашивал я себя.
– Вы в город выходили?
– Не рисковал. Однажды выбрался – посмотрел, в порядке ли дом двоюродной сестры. Пробежался по району и стало немного страшно – вокруг ни души. А соседи практиковали такие вылазки – выходили в город чуть ли не после каждой бомбардировки.
– Когда я спрашивал у мариупольского товарища о вашей судьбе, он сказал, что вы жили в самом эпицентре обстрелов.
– Да, на левом берегу, рядом со стадионом и заводом "Азовсталь". Там всё и начиналось, бои были жестокими. А вообще около 90 процентов города сильно пострадало. Сколько погибших – одному Богу известно. Наверное, должно пройти десятилетие, чтобы всё это восстановить. Жаль только, что человеческие жизни не вернёшь.
"Дома выкурили все окурки"
– До всех этих событий вы считали себя набожным человеком?
– Не ходил каждое воскресенье в церковь, но в Бога верил искренне.
– Жизнь в условиях оккупации только укрепила вашу веру?
– Однозначно, очень. За те три недели было несколько сложных ситуаций. Я обращался к Богу по-своему. И от нас отводило зло.
– Когда вы сказали себе: "Хватит, пора уезжать"?
– После трёх недель изоляции я больше не видел смысла сидеть. Сказал родителям: "Давайте вечером соберём вещи. А утром попробуем выбраться из города". Важно было дожить до утра. Впрочем, знаете, как бывает. Перед самым отъездом начались интенсивные обстрелы – молился, чтобы моя "Волга" уцелела. Проснулись в 7 утра и поехали. Большинство дорог были перекрыты грузовиками. Ехали наугад, вокруг тишина, никто ничего не знает.
– Что удалось взять с собой в дорогу?
– Документы, одежду, самое необходимое.
– Какие-нибудь футбольные атрибуты?
– Медаль за победу в Кубке Украины. Завоевал её с "Шахтёром" в 1997-м. Лежала прямо на видном месте, вот я и прихватил награду.
– Когда выехали из города и почувствовали себя в относительной безопасности, что захотелось в первую очередь?
– Мы с отцом курим. Дома выкурили все окурки. Мама их когда-то собирала и сжигала на даче. Так вот, в пакетах нашли и докурили. Как-то я привез отцу кубинскую сигару. Приберегали её на особый случай. Когда выехали из Мариуполя, этот случай наступил. "Доставай сигару", – сказал я папе. Картина прозаическая – едем на "Волжаре" и покуриваем сигару.
– Стрессы и испытания ещё не закончились, но стали не такими непреодолимыми. Спрашивал себя: что дальше?
– Хочу, чтобы воцарился мир и перестали стрелять. А дальше всё нормализуется. Я несколько дней привыкал к новой жизни. Сначала создавалось впечатление, будто заново родился. Сходил в душ, поел… Казалось бы, что нужно для счастья.