"За мной пришло НКВД, в лесу слышал глухие выстрелы": бомбардира из Галичины могли убить в "Динамо" – — предал вратарь Трусевич
Он стал первым украинцем, о котором написал журнал "France Football". Но этому предшествовал ужас, пережитый в "тюрьме народов", и удивительный побег.
Все инсайды о звездах сборной Украины.
Одни люди стремились к славе, другие — к наживе, а Скоцен — к футболу.
Валерий Лобановский.
В 1985 году знаменитый украинский футбольный Одиссей Александр Скоцень опубликовал в Торонто книгу "С футболом в мир. Воспоминания", в которой подчеркнул, что язык имеет значение, и выразил обеспокоенность по поводу массовой русификации Украины "старшими братьями". Публикуем те мысли Александра, которые особенно актуальны в свете нашей борьбы с кровавым Мордором.
"22.09.1939 большевики захватили Львов. После удивительно хорошего сентября наступил дождливый и сырой октябрь. Горожане уже вышли из своих бомбоубежищ и, учитывая новую реальность, быстро "пролетаризировались". Исчезли с улиц города элегантные силуэты женщин, куда-то пропали педантично одетые мужчины. Казалось, что все хотели уподобиться "освободителям". На предприятиях, фабриках и в городских заведениях и учреждениях проходили митинги, на которых прославляли "освободителей" от гнета дворянской Польши. В первой половине ноября Всенародное Собрание делегатов Западных Земель Украины спонтанно провозгласило объединение и присоединение ЗУЗ к украинскому материку.
Наступили внезапные перемены во всех сферах жизни. Бывшие члены Спортивного общества "Украина" организовались в новое футбольное объединение при Облпотребсоюзе. Когда я заглянул в бывший офис нашего общества, то увидел там огромную вывеску с надписью "Спортивное общество Пищевик". Все помещения пустовали. Завоеванные трофеи, кубки, флажки, статуэтки, которые хранились в стеклянных шкафах, были национализированы "старшими братьями". Аналогичная печальная судьба постигла элегантные кресла со всем оборудованием. Под окном в углу стоял какой-то старый стол, накрытый красным покрывалом, на котором лежали пропагандистские материалы "Пищевика".
Выходя из этой новой хижины — вчерашней кузницы украинского спорта на западных украинских землях, — я чувствовал, будто кто-то вырвал у меня сердце и в душе не осталось ничего, кроме безмерной боли. 28 лет труда и наши, с таким трудом завоеванные достижения и гордости, а в частности культурно-спортивное общество "Украина", перестали существовать.
В начале ноября 1939 года к нашему дому подъехал автомобиль чёрного цвета. Ко мне обратился на чистом украинском языке игрок еврейской "Гасмонеи" Макс Горовиц:
– Александр Антонович, дело вот в чём. Через две недели к львовским футболистам приедет в гости киевское "Динамо". Вы должны помочь организовать футбольный матч.
Эта новость поразила меня, словно гром среди ясного неба. Признаюсь, что я этому очень обрадовался. Еще недавно не могло быть и речи (да даже мысли) о том, чтобы встретиться с футболистами-спортсменами из Киева, а тут вот готовится матч "Киев" — "Львов". Это словно сон. Получается, еще не все потеряно!"
Впоследствии Скоцень получит новые задания от руководителя общества "Динамо" во Львове Василия Панченко: "Через неделю организуем митинг львовских футболистов! Вы будете главным оратором, и вот ваша речь, выучите её как следует". Новые власти постарались как следует: в просторном зале отеля "Жорж" яблоку негде было упасть; я никогда ещё не видел такого большого количества людей во времена панской Польши, даже тогда, когда устраивали бесплатные вечеринки с танцами. Пришли все: поляки, евреи, украинцы; были красноармейцы и делегаты киевского "Динамо". Снаружи здание украсили красными флажками, а внутри свисали флаги и большие "изображения" вождей народа. Споили "Интернационал". Его исполняли только приезжие, потому что львовяне не умели. Затем на трибуну вышел какой-то майор и в своей речи подчеркнул, что доблестная Красная армия, благодаря мудрой политике партии и её вождя Сталина освободила трудящихся "Западной Украины", что советский народ живёт в дружбе и непобедим.
В заключение митинга начальник спортивного общества предоставил мне слово. Я выучил всё наизусть и произносил речь, следуя инструкциям. Речь пришлось закончить пропагандистскими штампами: "Да здравствует дружба народов! Да здравствует мудрая политика Коммунистической партии! Да здравствует великий вождь и отец Сталин". Моя речь произвела впечатление на советских приспешников, так что сотрудник НКВД Панченко несколько минут благодарил меня и выразил надежду на дальнейшее сотрудничество.
Александр Скоцень
Легендарный матч состоялся 26 ноября 1939 года. Мне выпала честь быть капитаном сборной Львова. И в этом нет ничего удивительного, ведь наши цвета защищали восемь поляков, два еврея и я. Какая горькая ирония судьбы. В историческом матче Украинской Республики её представлял лишь один украинец! В начале игры я сделал для себя неприятное открытие: "Понимаю ли я язык, на котором говорят наши братья?! Это украинский язык? Они разговаривали по-русски. А ведь это должны были быть наши братья-надднепрянцы, братья-украинцы. Такого не было во времена СТ "Украина". Под руководством поляков украинский язык был для нас, футболистов, национальным достоинством, нашей гордостью! А они? Кто они?"
Разочарование, гнев и ярость овладели мной. У меня словно выросли крылья. Я обыграл двух защитников и открыл счёт в воротах киевлян. Через каких-то 5 минут я забил во второй раз. Но, к сожалению, наша радость длилась недолго. "Динамовцы" лишь на бумаге были любителями, а на самом деле жили за счёт футбола. А вот сборная Львова должна была каждый день беспокоиться о том, как заработать на кусок хлеба. Это были наспех собранные в команду футболисты. Мы не провели ни одной тренировки, а случайный тренер, возглавлявший нас в том матче, дал нам такую "гениальную" инструкцию: "Играйте, как умеете". Поэтому неудивительно, что киевляне быстро переломили ход матча на 180 градусов и забили нам 6 голов.
Пресса так отзывалась об этом матче: "Игра, как и следовало ожидать, привлекла внимание тысяч зрителей. Состоялось первое знакомство футболистов двух стилей: киевляне уже играли с тремя защитниками, как того требовала система "дубль-ве", а львовяне по-прежнему придерживались старого варианта "пять в линию". Разумеется, двое защитников не смогли справиться с тремя выдвинутыми вперед нападающими гостей, а двое крайних форвардов — Балакин и Качкин — свободно гуляли по флангам атаки. Именно они вдвоем забили в ворота львовян 5 мячей".
Вечером в отеле "Бристоль" все участники игры собрались на совместный ужин. Атмосфера, в которой проходил банкет, была пропитана теплом и дружбой. Речи произносились на украинском языке. Новые спортивные чиновники подчеркивали, что "западные украинские земли раз и навсегда соединены с УССР, в которой спорт будет процветать и представлять все слои общества, а не только господские интересы и их классы". По окончании банкета мы общались с киевлянами. Я был крайне недоволен этими беседами. Ведь они снова общались только на русском. К сожалению, было очевидно, что братья-надднепрянцы променяли свое величайшее сокровище, свой язык, на русский.
Также руководитель команды "Динамо", тренер и некоторые игроки предлагали мне, а то и настаивали, присоединиться к команде. Я когда-то мечтал о переезде в древнюю столицу Украины. Однако сегодняшний день всё изменил. Встреча и разговоры с русскоязычными братьями повлияли на меня крайне негативно. Поэтому я отказался. Руководитель команды, начальство, тренер настойчиво и решительно требовали моего отъезда в Киев немедленно. Спас меня Панченко, обосновав свою позицию тем, что я ему нужен для организации спортивной жизни в городе Льва.
Зимой 1940 года к нам приехали советские летчики. Пилоты где-то полчаса рассказывали нам о героической доблестной Красной Армии, которая освободила нас от гнета помещиков, кулаков, капиталистов и польских панов. Рассказывали о благополучной жизни населения СССР, о дружбе народов и о том, что Красная Армия стоит на страже границ "родины" и что она даст достойный отпор любому агрессору, который будет "сунуть свое свиное рыло в священную советскую землю". Они закончили словами о том, что под руководством великого вождя Сталина все мы идём к вершинам человеческого счастья и блага. Спросили, есть ли у нас "какие-либо вопросы". Очевидно, мы все сидели и молча слушали. Вопросов не было. Кто же его знает, какова их цель, чего они хотят?
"Освободители" быстро показали своё истинное лицо. После провозглашения "воссоединения" Западной Украины с УССР начались аресты, допросы, расстрелы, а главное — ссылка людей на восток, в морозную тундру северной Сибири. Каждую ночь к домам мирных украинцев подъезжали чёрные фургоны. Сотрудники НКВД грузили людей, позволяя взять с собой личное имущество. Затем этих пленников на железнодорожных станциях загружали в вагоны с надписями "20 лошадей или 40 человек". Сколько на самом деле туда запихивали людей — никто не знал. Черные воронки часто "работали" практически круглосуточно. Человеконенавистническая империя хотела уничтожить как можно больше поляков-колонистов, бывших военных старшин и полицейских, помещиков и так называемых "врагов народа": поляков и украинцев.
После этих многочисленных насильственных ссылок проходили митинги, на которых кремлевские приспешники докладывали о своих успехах: "Этой ночью, — говорил начальник паровозового депо Львов-Запад, — советская власть нанесла сокрушительный удар по врагам народа. Мы вывезли из самого города две с половиной тысячи человек!" Сколько же тогда должно было быть тех вагонов по 20 лошадей, чтобы всех этих несчастных поместить. Люди шепотом рассказывали страшные истории о чёрных воронках и поездах смерти. А из громкоговорителей Львова раздавалось: "Широкая страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек, я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек…"
Третьего января 1940 года меня в составе делегации из земель Западной Украины отправили в командировку в Киев. Доезжая до реки Збруч, поезд замедлил ход. Мои глаза искали ту артерию, которая столько лет делила живое тело украинского народа. В поезде пассажирами в основном были офицеры Красной армии. Разговоры везде велись на русском языке. Когда я вышел из купе, за спиной раздался голос.
– Вы разве не местный? – вдруг слышу за спиной голос на чистом украинском языке.
Обернулся и увидел двух крестьянок-колхозниц, едущих в Киев.
– Я из Волыни, – отвечаю, чтобы что-нибудь сказать.
– А нет, вы не оттуда, потому что говорите не так, как там.
Тогда я признался, что из Львова. Женщины расспрашивали о жизни при Польше в Западной Украине, о питании, рассказывали о себе на прекрасном украинском языке. Я почувствовал, что нахожусь как будто среди родных. Вот где язык. В колхозах, в селах. Интересно, а как в Киеве?
После нескольких дней, проведённых в столице, украинская делегация отправилась в Москву. В поезде Панченко спросил меня о впечатлениях от Киева.
– Очень красивый город, – говорю я.
— Наш труд приглянулся? — спрашивает он снова.
– Да, всё, что видел, превзошло мои ожидания.
— Вот видишь, у нас, в социалистическом государстве, это всё возможно.
— Действительно, размах строительства достоин восхищения, однако это не наше, это российское.
– Что вы, Александр Антонович, а почему?
– Товарищ Панченко, – говорю я ему, – за всё время в Киеве я не услышал ни одного слова на украинском.
– Кто же вам запрещает говорить на украинском?
– Василий Петрович, вы со мной разговариваете на украинском, это правда. Но почему же вы ко всем остальным обращаетесь на русском?
Он словно лишился дара речи и бессильно упал на постель. В Москве этот диалог имел интересное продолжение. Панченко, который изрядно выпил, предупредил Скоценя: "Если хотите выжить, никогда ни с кем не начинайте такой никчемной беседы, как та, что у вас была со мной в поезде по дороге сюда".
Скоцен (в центре) в составе "Динамо"
В 1940 году Скоцень стал игроком "Динамо". После длительной экскурсии по Киеву Александр отметил: "Все то, что я увидел этим утром, взволновало меня. Достопримечательности, достопримечательности, сколько их здесь ещё осталось? Казалось, что в этом городе каждая пядь земли — это история. К сожалению, было и разочарование: величие и сила наших духовных ценностей, особенно величественные церкви, храмы, монастыри, хотя и приведены в порядок, но приспособлены по-своему. Не выполняют миссию, для которой были созданы. Они стали музейными заповедниками".
Посещение Киево-Печерской лавры только усилило негативное впечатление: "Я сел на скамейку возле храма, чтобы отдохнуть. Вдруг что-то тяжёлое упало у моих ног. Из-за кустов аллеи появился мужчина. Он долго пристально смотрел на меня, а потом сказал:
– Вижу, что вы не местный житель. Позвольте, присяду и отдохну. Я здесь, – вздохнул он, – когда-то был монахом, а сегодня таскаю в мешках вот этот уголь. Не верьте им, не верьте этим грешникам, они распинают нашу Церковь, веру и Бога, прицепились, как пиявки, и высасывают нашу кровь, не верьте им! – он накинул мешок с углем на плечи, согнулся под его тяжестью и спокойно поплелся".
Не меньше Скоценя удивило и посещение Перлины у моря. "К сожалению, и к моему большому удивлению, я в этом городе не услышал ни одного украинского слова. Иногда лишь где-то в углу лавки — языковая смесь. Я узнал Одессу как русифицированный город. Глотком воздуха для меня стало общение с моим партнером по команде, с которым я жил, Иваном Кузьменко. Он бывало становился посреди комнаты и во весь голос запевал: "В неволе, в плену была ты, Украина, родина моя, еще недавно дворянские палачи перерезали родные поля…" А потом рассказывал: его отец и семья — украинцы, а коммунисты — плюют нам в лицо, превращают нас в новых рабов. Ложью сеют и ложью пашут. Иван видел, что мы, западняки, были одеты гораздо лучше, чем пролетарии, а им рассказывали, что мы во Львове на вечеринку с киевлянами-футболистами одалживали одежду в театре. Однако он советовал мне держать язык за зубами, потому что если кто-то услышит мои мысли об "освободителях", то я могу "повиснуть", как "повис" его дядя, директор сахарного завода.
Я усердно тренировался в составе "Динамо", но меня, словно магнитом, тянуло домой, во Львов. В Киеве я чувствовал себя чужаком. Я с каждым разом всё отчётливее видел, как на меня косо смотрело начальство, пока они меня терпели, но я осознавал, что это вскоре может измениться. Хотя я и любил столицу, жил там довольно обеспеченно, однако трудно было смириться с этой двусмысленностью, больно было наблюдать за отсутствием доверия ко мне. Также я понимал, что в любой момент за мной может приехать чёрный "воронок".
К сожалению, Михал Матияс, которого я в свое время уговорил перейти в "Динамо", быстро русифицировался. Он поляк и, живя во Львове, говорил на украинском. В Киеве он включился в русскую среду, посещал русский драматический театр, кино, митинги, лекции… стал "русским". Общался ломаным московским диалектом, безжалостно искажая слова, а на украинском нигде, никогда и ни с кем не разговаривал. Для него и всех прибывших из ЗУЗ поляков Украина была Россией!
В воскресенье, 22 июня 1941 года, ранним утром нас разбудили глухие, резкие взрывы. Сначала один, а за ним — второй, третий. Дом, в котором мы жили, несколько раз встряхнуло, зазвенели оконные стекла. Воздух дернулся от разрывов. Через какую-то минуту это повторилось снова, и вдруг всё затихло. В 10 утра у ворот стадиона я встретил Льва Варновицкого (заместитель начальника Киевского городского отдела НКВД и куратор футбольного "Динамо"). Он выглядел испуганным. "Саша, беда, беда! Война! Немцы напали на нашу страну!" На стадионе уже собрались все спортсмены. Теперь нас беспокоил только один вопрос: состоится ли матч с ЦДКА? Все ждали выступления Молотова. После его выступления по радио нам сообщили, что игра переносится на неопределенный срок. Послышались разговоры о мобилизации, боевые крики в сторону невидимого врага.
Первые дни войны в Киеве прошли достаточно спокойно. Каждый день мы приходили на стадион, но вдруг я заметил удивительное изменение в отношении товарищей по команде ко мне. Они как-то странно смотрели на меня, стали избегать моего общества, пренебрегали всякими разговорами и отстранялись от меня, словно от прокаженного. В прессе и по радио больше всего сообщалось о нацистских издевательствах над беззащитным населением на оккупированных врагом территориях, и лишь вскользь — об отступлении Красной армии. Некоторых "динамовцев" призвали в армию. В середине июля мы переехали из нашей квартиры на стадион. Каждое утро мы выходили на тренировку, получали свою зарплату и талоны на питание. Начались проблемы с продовольствием. По улицам тянулись бесконечные потоки измождённых солдат. Со скрежетом прокатывались танки, пушки, обозы подводов и санитарные машины. Налёты немецких самолётов на город участились.
В Киев массово прибывали беженцы. В городе началась суматоха и давка, ходили разные непроверенные слухи. Везде и повсюду царил шум. С каждым днём усиливалась пропаганда, призывавшая выявлять шпионов и диверсантов. Пресса писала о большой неблагодарности жителей Запада, которые из засад стреляли по отступающим красноармейцам. Вскоре взялись и за нас. Как-то на рассвете всех жителей Западной Украины, проживавших в квартирах на стадионе, разбудили и увезли в военкомат, чтобы зарегистрироваться в армию. На всякий случай мы взяли с собой узелки с хлебом. Они быстро оформили поляков, а потом сказали, что украинцев из Западной Украины больше не регистрируют. В армию не берут.
Я вернулся на стадион, чтобы копать возле него глубокое бомбоубежище. Лопатами, топорами, кирками, пилами мы долбили землю, изменяя облик холма, делая его похожим на большую кротовину. После возвращения из военкомата ко мне прицепился вратарь Трусевич: "Почему ты не в армии?" Я попытался объяснить, но он не хотел слушать. "Врешь, собака, — заверещал он яростно, — стрелять хочешь в доблестных красноармейцев из-за забора!". Комиссар Кравченко предупредил меня: "На вас и вашу жену уже давно поступают многочисленные доносы и жалобы". Вернулся я домой совершенно разбитый. Оцепенелая мысль терзала сердце. Этот вратарь Трусевич! Какой негодяй, ведь он недавно по-дружески просил у меня одолжить несколько карбованцев на покупку, как он говорил, барахла!
Николай Трусевич
К сожалению, Кравченко оказался прав. Через несколько дней за мной пришло НКВД. Меня увезли за город. А потом завели в палатку или какую-то камерку, оставили у часового. В лесу неподалеку я слышал глухие выстрелы. После этого я начал прощаться с жизнью. Через час меня провели в комнату, где сидели трое сотрудников НКВД. Один из них обратился ко мне:
– Вы Александр Антонович Скоцен?
– Да, – отвечаю я, – но что это всё значит?
– Прекратите разговор и не дурачьтесь! – отозвался он. Остальные двое сидели, словно мумии.
– Вы арестованы и обвинены в судебном порядке, – продолжал сотрудник НКВД, – за контрреволюцию и шпионаж. Вот здесь обвинение, вот здесь показания свидетелей.
Он поднял со стола папку с документами и начал размахивать ею во все стороны.
– Признавайтесь честно, вы – скрытый враг народа. Вот здесь указано…
Вдруг кто-то позвонил, мой палач снял трубку, но после короткого разговора положил её и сразу крикнул конвоиру: "Увести!" Меня заперли в подвал. Я думал, что не смогу сомкнуть веки, однако мгновенно заснул. На следующее утро меня повели на допрос. По дороге я увидел Варновицкого, сразу бросился к нему, надеясь на помощь: "Товарищ начальник, позвольте". Но он сделал вид, что меня не заметил.
Из-за стола поднялся мужчина в вышиванке: "Пошли!", — обратился он ко мне. Мы вошли в комнату. Он спросил:
– Что вы здесь делаете?
– Не знаю, – ответил я.
Он расхохотался во всю глотку, а потом со всей серьёзностью сказал:
– Хорошо, что вы здесь, а не там, где были.
Он вытащил папку с документами, достал оттуда лист исписанной бумаги и протянул мне со словами:
– Читай.
С каждым предложением меня охватывал всё больший страх, дрожали руки. Обвинительный акт утверждал, что за всё время моего пребывания среди спортсменов я вел вредоносную деятельность и капиталистическо-националистическую пропаганду. С этой целью я якобы встречался с приезжими из Львова, а также отправлял жену в город Льва за инструкциями. В Черновцах я встречался с местными жителями и распространял клевету в адрес советского правительства, партии и её руководителей. Также я занимался антисоветской пропагандой в санатории. Во время работы над строительством бомбоубежища я убеждал людей не идти в армию, что немцы — наши друзья и когда они займут Киев, мы будем жить гораздо лучше, чем при советской власти. Эти выдуманные показания дал против меня Николай Трусевич.
– Что ты на это скажешь? – спросил меня сотрудник НКВД.
– Почему же тогда, когда я вел антигосударственную пропаганду, Трусевич не доносил на меня сразу? Всё это выдуманная ложь.
– Мы знаем об этом. В наших органах безопасности сидят не дураки. Читай резолюцию.
На бумаге чёрным по белому было написано: "Отпустить молодого дурака домой!", – и подпись: Лев Варновицкий. Он сказал: "Иди домой. Думаю, тебе не стоит объяснять, что у тебя есть не более 24 часов, чтобы покинуть Киев". Меня не нужно было просить дважды. Вырвавшись из лап НКВД, я почувствовал давление в груди, мне стало больно за себя, за надднепрянских братьев-украинцев, за свою несчастную родину. Вот как это было: в моей стране, в её сердце, в Киеве, москаль арестовывает, поляки дают показания, следователь в украинской вышиванке сидит, юда-партнёр выдаёт и доносит, а энкаведист — хозяин жизни и смерти — расстреливает. А освободили меня благодаря всемогущему еврею-энкаведисту Варновицкому". (Через несколько месяцев Лев погиб во время обороны Киева, по другой версии покончил с собой).
Скоцен (присел) с семьёй в эмиграции
Вскоре Александр добрался до родного Львова. В 1944 году началась длительная одиссея Скоценя: Словакия – Австрия – Германия – Бельгия – Франция – Канада. Украинец лучше всего зарекомендовал себя в Ницце. Там он забивал в каждом втором матче. Александр однажды даже поразил ворота самой "Старой синьоры".
Скоцень стал первым украинцем, о котором написал France Football: "Когда Александр приехал в Ниццу, он был великолепным игроком, но на поле передвигался крайне медленно, словно грузовой поезд. Однако украинец быстро сделал выводы и существенно прибавил в скорости. Теперь это уже ниццкий экспресс". Александр мог бы блистать на украинских полях, если бы не красные и коричневые "освободители".