"Когда Дыминский заезжал на базу, все дышали через раз": выжил в Павлове и под обстрелом танка, головой оформил покер

"125-я бригада? Это же "галицкая свежина"

– Павел, до недавнего времени ты передвигался с тростью из-за травмы ноги. Как чувствуешь себя сейчас?

– Уже хожу без костылей. После последнего посещения госпиталя разрешили их отвергнуть. Расхожу ногу, иду на поправку. Еще процесс реабилитации – должно быть все хорошо.

– В конце прошлого года ты получил контузию на фронте. Долго ли приходил в себя?

– Был 4,5 месяца на лечении. Мой врач сказала, что контузия так быстро не лечится. Восстановление начнется только через 2-3 года после окончания войны. Нужен покой. А сейчас меняется погода – и состояние меняется. Физический, психологический. Но в общем – уже гораздо лучше, чем это было, когда я приехал.

– Вспоминаешь тот день в Донецкой области? Кстати, порой не в Бахмуте?

– Мы были ближе к Кременной. Это произошло 24 ноября. По нашим позициям плотно работали танки. В один из таких дней мы заменили ребят, а танк сменил время работы. Сначала он с 9 по 12 часов работал четко, а затем начал с 12-ти. Обстреливал и перезаряжался. У нас было 20-30 минут, чтобы немного окопаться или даже банально в туалет сходить.

Я был с командиром взвода и взводным врачом в одной ямке. Прилетело в 1,5-2 метрах от ямки. Деревья свалило, чудом нас не засыпало. Первое впечатление – что я погиб. Несколькими днями раньше наш молодой парень, мой тезка, пал именно после танкового обстрела. Лежу и, полагая, что погиб, думаю: "Зато ничего не болит". Смотрю на свою руку, которая в обвисшем положении: "Еще и руку оторвало". А потом вижу, как палец дернулся. Постепенно я пришел в себя и понял, что жив.

– В чем проявляются последствия контузии?

– Труднее в психологическом плане. В физическом – постоянный шум в голове, практически никогда не прекращающийся. Когда приехал с востока в отпуск, нужно было сделать МРТ головы. Меня засунули в тот аппарат – и началась паника. Вытащили – МРТ я сделать не смог. Через несколько дней пришел анестезиолог – меня не усыпляли, но расслабили. И только таким образом сделали МРТ. Панические атаки в начале были очень серьезными. Часто встречались в лифте – как клаустрофобия. Бывает, ни с того ни с сего, тебе как будто хорошо было, а внезапно становится плохо – даже не физически, а морально. И, опять же, реакция на погоду. Всё связано. Конечно – война, но кроме войны новости не радуют. Кто-то свадьбу шикарную делает, кто-то гуманитарку ворует. Поэтому все переживаешь, а это не добавляет плюсов к восстановлению.

– За то время, что ты здесь, многие собратья погибли?

– Из нашей роты – четыре человека. А когда еще был на востоке, из моего отделения молодой Юрко погиб. Сейчас в нашей бригаде все хотят перевестись, там мало осталось тех, кого я знал. Из тридцати человек моего взвода осталось двое-трое, все остальные – новые ребята. Я тоже хочу перевестись. Уже есть приказ на перевод из 125-й бригады.

Мой товарищ из регулярных войск, офицер, как-то спросил: "Ты в какой бригаде?" - "125-то", - говорю. Он такой: "Как тебя туда занесло? Это же "галицкая свежина". К сожалению, так оно и есть. Когда в 2014-м началась война, многие ребята рассказывали, что отправляют "на мясо". Я того не понимал: "Как на мясо? Что, командование вообще бестолковое?" Но когда приехали туда - как в каком-то тире чувствовали себя. Мы были с автоматами, а против нас артиллерия, танки, фосфор ... Я не военный, но знал, как что звучит и летит - "град", миномет ...

Если ты в честном бою погиб или уничтожил врага – это честное сражение. Ты с автоматом, он с автоматом. Но когда ты с автоматом, а против тебя артиллерия и танки…

– Что из этого самое страшное?

– Танк. В краматорском госпитале нас распределяли – кого-то в Днепр, кого-то в другом месте. Там я встретил одного из раненых танкистов. "Как с вами бороться?" – спросили его. Он говорит: "Нереально. Разве уж артиллерия или дроны. До трех километров я вижу в прицел".

У нас не была окопная война. Простые ямки. "Вот ваша позиция". Немножко мы порыли, потом нас заменили ребята. Танк бил по ямкам – очень точно и очень страшно. Миномет – ты слышишь, как вылетает, и можешь успеть. А танк… Если ты услышал взрыв – остался жив.

– Тебе принадлежит фраза: "Можно всех обмануть, но себя не обманешь". Признаешься сейчас, что жутко возвращаться?

– Да! Даже этого не скрываю. Еще когда был на востоке, уже после госпиталя, предстояло последний выход сделать на позиции. Командир роты говорит: "Павел, надо собрать группу". – "Командир, скажу за себя – я не готов выходить". Даже сейчас, когда вспоминаю эти моменты, наступает что-то похожее на панику. Люди бывают разные. Есть такие, что после контузии их пять дней немного прорыли – и они возвращаются. Но я не готов.

Кто-то сидит в тылу и рассказывает, мол, очень хочет. Но сидит месяц, второй, третий. Если хочешь – сейчас вопросов нет. Ты сегодня пришел, а завтра уже там.

– "Дед, а где ты был, когда была война?" Из того, что ты увидел и пережил, не все ли сможешь им рассказать?

– В зависимости, в каком возрасте внуки будут. Каждый ушедший на фронт сделал правильный выбор – это главное. Я был в госпитале на ВЛК и меня подвозил паренек, сам из Стрыя. "Я десять лет жил в Германии, – говорит. – Началась война, я все бросил и вернулся сюда. А сейчас подкрадывается мысль – зачем я это сделал?" Отвечаю: "Старик, если бы ты этого не сделал, то переживал бы еще больше. Ты сделал так, как должен сделать". Внукам своим я тоже расскажу, что поступил правильно. Буду учить их, чтобы имели патриотические мысли и настроения.

– А есть фронтовые истории, которые не сможешь рассказать?

– Например, как наши ребята гибли. Я даже сам стараюсь не вспоминать, хотя ясно, что это уже не забудется. Как говорил здесь, еще во Львове, молодой парень: "Война – это ад". Мы так шутили. А оказалось, что действительно: война – это ад. И ад у каждого свой. Когда находились возле Кременной, на Бахмуте было очень жестко. И на Кременной потом – то же самое. У них свой ад, у нас свой. Разные люди – разные эмоции. Выходишь на перекур в госпитале в Александровке, слушаешь – и все рассказывают одно и то же. Хотя тот приехал из Кременной, другой – из Бахмута, а кто-то из Харькова или Запорожья. Все шли туда добровольно. А сейчас ищут возможности уволиться или перевестись в другую бригаду или род войск. Очень много разочарований есть у ребят.

Скажу о себе. Когда ехал перед Новым годом домой – я был разорен. Нравственно, психологически. На физическую усталость даже не считалось. Просто пуст. А тебе потом рассказывают: "Надо. Приезжайте в Донетчину". Там никто ничего не вылечивает. Сейчас приезжал врач из нашей бригады: "Вообще ничего нет – ни медикаментов, ни от простуды…" Волонтеры говорят: "Без вопросов. Мы вам пошлем, но нужен акт приема". – "Нет-нет, такого не даем. Потому что не даем". Все понимают, почему не дают. Как в том фильме: "Видишь суслика? – Нет. – И я не вижу. Но он есть". Так же с медикаментами – их никто не видит, но где-то они есть. Только не там, где нужно.

– Твое отношение к глубокому тылу.

– Тыл однозначно расслабился… Мало кто говорит, мол, они там по 100 тысяч получают. В начале же хватало таких разговоров, потому что здесь войны не было: "Она где-то далеко, а им еще 100 тысяч платят. Да-а, вообще шара!" Теперь люди начинают возвращаться. Многие эмоциональные разговоры, больше информации, поэтому уже такого не говорят.

Когда кафе открыто или ресторан – нет проблем. Но когда делают свадьбы показательны – это некрасиво. Даже не перед воинами. Нам помогает мир – и это все видит. Соответственно помощи становится меньше. Я являюсь соучредителем общественной организации "Цисарь", с Германией работаем. Раньше гуманитарная помощь приезжала раз в неделю, раз в две недели. Сейчас приезжает раз в месяц, наверное. Они видят, что здесь бардак.

Расслабились однозначно. Надо помогать, а не брусчатку стелить. Если сюда придет москаль – для кого мы ее кладем, для него? Нам нужно сначала войну выиграть, а потом уже о парках думать. Ясно, что есть неотложные проблемы – такое нужно делать. Но что это должно быть, когда собираются женщины на митинги, чтобы деньги использовали правильно? Нашим власть имущие, которые земли под ногами не слышат, еще нужно доказывать. Вот и выходит, что мужчина воюет на фронте, а женщина воюет здесь под мэрией или облсоветом. Не должно так быть, я считаю.

"Диминский подходит: "Что, Онисько, нравится машина?"

– Основная часть твоей карьеры пришлась на 90-2000-е. Времена, когда было очень модно ездить в Россию за длинным рублем. В твоей биографии нет ни одного русского клуба, но не поверю, что за поребриком не интересовались услугами Павла Онисько.

– Прямо мне не предлагал никто. Я заканчивал карьеру, последним клубом была тернопольская Нива, там была задолженность. Тренером пришел Игорь Яворский и звал меня обратно в Ниву. Но некоторые люди пообещали: "Есть вариант уехать в Химки". Там, по-моему, Сергей Даниловский тогда играл. Все это было на уровне разговора со знакомым, который говорит "я там имею знакомого, у которого есть знакомый". А конкретики никогда не было. Не знаю, как бы поступил тогда. Наверное бы уехал. Это было до начала войны, до 2014 года.

– Ты родился в Городке, где никогда не было профессионального клуба – только любительский Колос, а в районе – комарновский Газовик, профессионалы, Вторая лига. Почему выбрал путь футболиста?

– Брат старший (Улыбается). Когда все играли в футбол, только научился бегать. В настоящее время не было гаджетов, телефонов, телевизоров. Только пришел из школы – нужно было поскорее скрыться, чтобы мама не заставила уроки делать. Брат очень хотел заниматься футболом. Нашел в газете объявление и попросил маму: "Поведи меня записаться". Мама взяла меня. И вышло, что Олега записали в резервную группу, а мой 79-й год набирался в спецкласс.

На тот момент я не мечтал стать каким-нибудь большим футболистом или играть в топ-клубе. По ходу втянулся. Тогда были тяжелые времена – 90-е. Я тренировался в ДЮСШ-4, в последний год играл за Пустомыты, даже каких-то пару гривен платили. И думал, что футбол на этом закончился. А затем, в 97-м, создавались Карпаты-2. Набирали туда из всех школ.

– Кто пригласил в Карпаты?

– Меня и еще нескольких пацанов повез наш первый тренер Тенетко Юрий Васильевич. Забавно, потому что приехали в Карпаты, а у меня даже бутса не было. Одолжил их у Дениса Кравцова и вышел на поле. После игры читают список Дениса не взяли, а я попал в команду. Благодаря чужим бутсам (улыбается). Тренировали тогда Богдан Бандура и Георгий Сырбу.

– Кстати, в 13-летнем возрасте ты ездил в Англию, в Лутон и стал лучшим бомбардиром международного турнира. Это 1992-й, из нищей страны попадаешь в Британию. Какие ощущения?

– Через полгода отправились в Польшу на заработки, чтобы собрать себе на форму. Тогда были популярны базары. Были что-то по 10 долларов, купили модные гетры и шорты. А вот футболки были наши, украинские – они поцветали. Контраст – не очень. Но ведь не форма играет в футбол.

Приехав в Англию, были удивлены газонами. Жили в школе, а матчи проводились на полях для гольфа. Попали в космос – голова от всего шла кругом. Как это, на ровном поле играть? Когда мы дома на опилках играли, на Погулянке или на Сельмаше, где ужасные поля, а здесь – все идеально. Нас, молодых, гоняли постоянно. Приехав туда, мы соперников просто разрывали физически. Когда обыграли мальтийцев 3:0, они прыгали от радости, словно выиграли. А вот англичан мы победили – 14:2. Уже в перерыве вошли организаторы: "Ребята, нас пригласили люди. Давайте немного спокойнее". В конце концов, в финале наша команда обыграла американцев – 6:0. У нас был рослый защитник – самый высокий в классе. Шотландцы выбрали своего самого низкого игрока и попросили об общем фото. Чтобы потом показать дома, кому они проиграли.

По возвращении домой о нас писали газеты. И на интервью приглашали – помню, по радио ходил. На дискотеках были популярны среди девушек (Улыбается).

– В Карпаты ты попал в эпоху бронзовых медалей – звездный состав, а в нападении тандем Гецко / Паляница. В чем феномен этой результативной связи и насколько сложно было с ними конкурировать?

– Феноменом Гецка и Паляницы был Мизин. В шутку говорил Гецку: "Беги, стань себе перед воротами, а я тебе в голову попаду". Любой нападающий зависим от центральных и крайних полузащитников. Плюс – антропометрия. Массивные, всегда находились на острие. Хороши были нападающие. В то время я больше играл за Карпаты-2, а с первой командой, как правило, тренировался. Где-то на смену могли выпустить.

– Зато за Карпаты-2 ты забивал в каждом втором матче…

– Мы тогда тоже "бронзовыми" стали.

– В чем была романтика нашей "трясины" конца 90-х-начала 2000-х?

– В более настоящем, мужском футболе. Если не мог технически, имел физически. Если не мог отобрать мяч, нужно было вынести его за поле вместе с игроком – как говорится, выбросить из поезда. Еще несколько лет назад такой настоящий футбол находился в матчах на область. Уровень игроков там не слишком высок, но глаза горят. А когда смотришь – выходят молодые пацаны, нагельированные, с пульчиками, бутсы напастованы – такой больше балет сейчас.

– В этих Карпатах пересекся с первыми темнокожими легионерами – Соумой и Аньямке. Колоритные?

– Я был в команде самым молодым, поэтому на сборах или перед матчами делил номер с Соумой. Нормальные пацаны – ничего им хватало. Был один случай, кажется, с Аньямкой. На тренировке ему толкают, а он включил лебедя, мол, ничего не понимаю. После тренировки сидим в столовой, обедаем. Здесь кто-то заходит – и к нему: "Эдик, зарплату дают!" Тот сразу оживился. Все они понимали на самом деле (улыбается).

– В 2001-м в Карпаты пришел Диминский. Ты еще застал смену владельца?

– Тогда были "Галлев", Львовская железная дорога. Начался бардак, сырбор: половине игроков платил "Галлев", а половина, среди которой Гецко и Паляница, получали от железной дороги. Но пришел Диминский – и многое изменилось в отношении руководства и игроков к клубу.

Помню, Карпаты-2 играли на СКА с Прикарпатье, если не ошибаюсь. Мы тогда проиграли первый тайм. В перерыве зашел Веремеев, таков был депутат при клубе. Еще ничего не сказал, а все уже сидели испуганные.

Или помню Дыминского на СКА – на тренировке первой команды. Он приехал на Мерседесе такому классному. Я от машин не очень фанатию, но все смотрят, и я себе смотрю. Диминский подходит: "Что, Онисько, нравится машина?" – "Да ничего такая". – "Забьешь 20 мячей – я тебе ее подарю". Говорю потом к пацанам: "Я бы хоть 20 раз в заявку попал" (Смеется)… Ничего не выиграли тогда при Дыминском, но Карпаты были боеспособными. Потом последовали новые "делочки" - и сейчас новые Карпаты. Дыминский такой интересный мужчина. Когда заезжал на базу – все дышали через раз. С охранниками, кортежем. Мы к такому не привыкли, потому что когда Кирпа приезжал – было все проще.

Запомнилось, как играли с Хельсинборгом и отправлялись в Швецию. Все собрались в кинозале, приехал Носишка: "Пацаны, пройдете Хельсинборг – каждому по машине хороший". А потом наклоняется к бухгалтеру: "Иосиф, я слышал, там в Швеции цены дорогие. Дай пацанам на мороженое". Думаю: "Ну, сейчас как по 100 долларов дадут – это будет счастье". У меня тогда зарплата была что-то 500. "А сколько давать?" – спрашивает Иосиф Васильевич. "Ну и дай по 1000 долларов". Я там чуть с кресла не свалился (Улыбается).

– Хватило и на мороженое, и на целый год жизни?

– Да. Тем более в Карпатах-2 нам по пол года не платили. А тут просто тысяча прилетела. По тем временам это было очень круто.

– К сожалению, пройти Хельсинборг не удалось – Карпаты проиграли в серии пенальти на отреконструированной и переполненной болельщиками Украине. Какие воспоминания о вечере?

– Вечер – фантастический! Правда, я был на трибунах, не попав в заявку. Вот такой атмосферы не хватает сейчас. Все болели искренно и были с командой. Думал себе: "Хотя бы прошли – машину буду иметь". Но, к сожалению (улыбается).

"Где больше двух человек в коллективе – там всегда есть стукач"

– После Карпат началась твоя одиссея разными клубами. Сначала – Ильичевец, знаменитые нагрузки Николая Павлова. Расскажи о них.

– В 2001-м заканчивалось соглашение с Карпатами, команду должен был возглавить Иван Голац. Позвонил агент Кулишевич: "Тобою интересуется Мариуполь". Дорабатываю контракт, в декабре играем на Сельмаше спарринг. Рома Галун спрашивает: "Что ты? Куда ты?" – "В Мариуполь еду". – "Куда-и-и?! Ты слышал, как там гоняют?" – "Да повсюду гоняют".

Но когда я приехал в Металлург, то просто прозрел. Команда в Ялте, Павлов предлагает: "Может, отдохнешь? Вечером пробежка легкая". Думаю: "Какое отдохнешь? Надо себя показать". Пробежку сделали, "царская тропа" называется – 6 километров 200 метров. Как двойной тест Купера. Но его ты бежишь по ровной поверхности стадиона, а здесь – вверх-вниз. Автобус привез, команда выстроилась – 24 минуты нужно было пробежать. Свисток – побежали. В полную силу. После 200 метров спрашиваю: "А когда будем немного убавлять?" – "Да какое убавлять?" Если не уложился в 24 минуты – штраф. Укладывались почти все. Тесты 5 по 300 – это вообще жесть.

Через полгода приезжаем на летнее собрание. Отель "Ялта". А у Павлова чем было классно? Ты всегда знал, когда какая тренировка. На протяжении пяти лет все было расписано – одно и то же. Зная, когда ждет "тропа", с вечера договариваемся с таксистами: "Ждешь нас у Ласточкиного гнезда". Свисток – бежим. Нас где-то восемь, потихоньку отстаем от общей группы. Молодые, разумеется, обгоняют. Мы – в машину – и выходим за 700 метров до финиша. Облились водой, как вспотели, и немного пробежались, чтобы пульс чувствовался. Едем потом в автобусе, молодые сзади сидят и говорят: "Как так может быть? Мы Пашу обогнали, а он прибежал скорее нас". Старшие: "Все нормально. Там просто есть где срезать".

Или с медболами – тоже этой "тропой". Нести мяч и бежать – плохо для спины. Мы брали шарики, чтобы не травмироваться. Саня Рыкун – вообще профессор. Давал малым 10-15 долларов – они всю дорогу несли, а он со стороны тряхнул.

– Павлов ничего не подозревал?

– В инфизе у нас был такой господин Зубрицкий, который говорил: "Где больше двух человек в коллективе – там всегда есть стукач". Тренер знал, но этого не показывал.

– Была польза от такой физкультуры? Или, возможно, целесообразнее работать над тактикой, культурой паса?

– Чтобы мы кого физически переходили – такого не было. Помню, Кривбасс постигли проблемы с финансами. Команда собралась всего за две недели до старта чемпионата и приступила к тренировкам. Динамо тогда возило деньги, чтобы у Шахтера забрали очки, а Шахтер возил против Динамо. Так этот Кривбасс одних обыграл, а с другими расписал ничью – и заработал денег. Сейчас однозначно уже никто так не гоняет, как прежде. Нас называли "собаками Павлова".

– А название клуба – "Ильичевец" – тебя, как парня с запада Украины, не напрягало?

– Я переходил еще в Металлург (Мариуполь), но вскоре клуб переименовали. "Ильичевец", "Ильича" – не знаю, пожалуй, тогда я еще не был столь сознательным. Сильно не волновался.

– Того города, в котором ты играл, больше нет. Что чувствуешь?

– В Мариуполь впервые я приехал после последнего собрания, ведь базировались в Пуще Водице, а если из Турции возвращались – ездили на несколько дней домой. Вышел из самолета – получил первый шок и впал в депрессию на две недели. Черный снег, город такой серый, просто ужасный. Но в то время президент клуба Бойко стал заниматься городом. Осушили болото, обустроили парк – Мариуполь начал оживать. С годами стал красивым городом… Сейчас на все смотришь – это ужасно и, я думаю, безвозвратно.

– Вкус голов ты снова почувствовал, когда после Ильичевца перешел в Газовик-Скалу и даже забил Карпатам.

– Здесь я чувствовал себя своим. Ибо там, как ни крути, русскоязычная среда, вся какая-то такая "не своя" - это влияло. Помню, подлетаем во Львов на матч с Карпатами. Пацаны удивленно смотрят в иллюминатор: "Паша, а у вас здесь нет заводов?! Только леса и озера?" Считали, что заводы должны быть везде. "А как вы здесь живете?"

А в Газовике я попал к своему тренеру – Богдану Бандуре. Правильно говорят: дома даже стены помогают. Стадион в Стрые вмещал 5-7 тысяч зрителей. Выходим на разминку перед матчем с Карпатами, а народ повсюду, где только мог быть – на забора, на деревьях, за воротами, на машинах и автобусах. Атмосфера – просто суперовая. Карпаты были фаворитами - только вылетели из Высшей лиги, поэтому имели задачу повыситься в классе. Мы – крепкий середняк Первой лиги. Я забил головой во втором тайме, после подачи углового, да еще своему товарищу – Андрею Тлумаку, и был счастлив. Сейчас, честно говоря, забываю его подтравливать (смеется).

"Моя зарплата оказалась больше, чем у Шевченко"

– Главный клуб твоей карьеры – это Оболонь 2007-10 годов. Там был выход в УПЛ и ударный сезон, когда ты забил 21 гол. Что помогло настолько раскрыться?

– Когда я пришел, было много новичков, коллектив пришлось делать вокруг себя. Плюс – тренер с запада Украины (Петр Слободян из Коломыи). Президент клуба хорошо относился ко мне, вспоминал, как Оболонь играла с Карпатами-2. Словом, я испытывал доверие. По финансам – все стабильно и вовремя. Все вместе дало свои плоды.

– В кампании, когда ты забил 21 гол, Оболонь финишировала третьей. Не хватило двух очков для выхода в УПЛ, туда поднялся ФК Львов. Честной ли, без подковерных игр, была борьба?

– Нас судьи "убивали" постоянно. Помню, играем с ЦСКА дома. Такой судейка, как Ищенко, поставил нам два пенальти. Чувствовалась предвзятость. Играли с Динамо-2 – судьи против нас. Но в УПЛ мы тогда честно не вышли. Поехали на ключевую игру с ФК Львов в Добромиль – и проиграли. О чем здесь можно говорить? Больше проблем было от судей, чем от команд.

– Самая большая звезда Динамо-2, против которой ты играл?

– Когда Карпаты-2 сыграли с Динамо-2 вничью 1:1 – тогда в Буск приехали Гусин, Хацкевич, кажется Шацких и еще несколько игроков первой команды… А вот потом, когда играл за Оболонь, против нас выходили в основном молодые динамовцы. Да, Шевченко вернулся, Ярмоленко бегал, Алиев. Но преимущество Динамо-2 было уже не столь значительным.

– В элиту вы пробились с Юрием Максимовым. Где бы он ни работал – практически всюду его сопровождает успех. Сейчас СК Днепр-1 поднял, видим, со дна. Как ему это удается?

– Хорошая атмосфера на тренировках. Все с мячом – это нам очень нравилось. Потому что Слободяна я просил: "Петрович, дайте в квадраты поиграть". А он их не любил, на предматчевом разве мог бросить: "На, Онисько, есть квадрат". А у Максимовой тренировка начиналась с квадратов. Такая разминка, что после квадратов можно было переодеваться. Максимову хватало пяти минут, чтобы посмотреть новичка в квадрате и решить, нужен ли ему. Словом, атмосфера веселая и хорошая, а это всегда приносит результат.

– Горбыли часто травил?

– У него еще был помощник, тренер вратарей Жилкин – тот тоже любил это дело. Вратарь не получил мяч, а он ему: "Ниряй, здесь неглубоко". Можно было и его подколоть. Весело было всегда. В человеческом плане, правда, у нас с Максимовым потом не сложилось.

– Рассказывай.

– Не знаю на 100 процентов, почему. А на 99 – не тех людей он, должно быть, слушал. Мы как-то с пацанами собрались и пошли к президенту – была какая-то проблема. Один раз – и все. А президент ко мне очень хорошо относился. Максимову донесли, что я к президенту хожу чуть ли не каждый день. Отношение тренера ко мне изменилось. Я стал меньше играть, бегал за вторую команду. Если бы я был неправ, что-то запоров – вопросов нет. А здесь – проблема из ничего.

– Какой твой лучший матч в УПЛ?

– Наверное, когда убил Черноморцу (Смеется). Хотя я этот гол даже не помню. Эмоции зашкаливали! День перед тем отыграл за дубль, получил травму и думал, что уеду домой. Тогда Ковалец тренировал. Но перед повреждением я успел забить два гола, президент был на том матче: "Поедешь еще на базу – и на завтрашнюю игру". Вышел против Черноморца на замену – и снова забил. Это мой единственный гол в Премьер-лиге. Ставил перед собой цель – забить в каждой лиге. И справился.

– Пытался подсчитать все свои мячи на профи-уровне? Думаю, сотня соберется.

– Никогда не считал. Но ты вспомнил о 21 мяче за Оболонь – знаю точно, что 17 забил головой в том чемпионате. С нами в команде был Артем Мирошниченко, его папа – статистик. "Паша, знаешь, сколько ты головой забил? Семнадцать". – "Я что, вообще не умею ногами?" (Улыбается) Думаю, большинство своих голов я тоже забил со второго этажа, как и ассистов. В Оболони мы так часто играли – на меня били, а я сбрасывал.

– В каком клубе получал самую большую зарплату?

– В Оболони. Все было официально, открыто, чисто, без конвертов. Тогда Шевченко вернулся в Динамо, а затем ушел в политику. Декларации были доступны всем – моя зарплата оказалась больше, чем у Шевченко (Улыбается).

– Когда ты почувствовал, что пора кончать?

– После Тернополя. Чемпионат закончился, там задолженности, постоянные сказочки, что все будет хорошо. Когда меня Яворский звал назад и вроде бы появились какие-то деньги, я ответил "Нет-нет-нет". Идти куда-нибудь я психологически был не готов. Разве что ждал варианта с Химками – если бы удалось, я бы поехал туда. Выше меня уже не звали, а ниже – не было желания. Еще перед Тернополем играл во Франковске – там тоже одни аферисты (не знаю, как сейчас). Чтобы кому-то отбить желание от футбола в то время – нужно было ехать в Франковск и Тернополь.

"Мы смахивали судьям, чтобы нас не убивали"

– Напоследок – блиц. Лучший гол, который ты забил?

– Самый памятный – Черноморцу в УПЛ. Я долго шел к этому. Ну и матч с ЦСКА, когда в наши ворота поставили два пенальти. Я забил четыре головой – мы победили 4:3. Выигрывали 3:2, игра подходила к концу. Меня начал болеть пах и я попросил замену. "Паша, давай потерпи, еще немного", – говорит Миша Гурка. Ладно, доиграем. И здесь нам ставят пенальти – 3:3. Ну, конец. С одной стороны – осознание, что сделал хет-трик. С другой – разочарование, потому что не выиграли. И тут наконец Женя Кармалита подал, я головой запер – 4:3. Костя Деревлев впоследствии спрашивал: "Что, пацаны тебя потом поймали?" Радость была безумной.

– Самый болезненный промах?

– При Максиме играли с Волынью. Вышли два у одного. Сибиряков проходил, я размещался сбоку. Дал мне передачку, немного неудобную, но, короче, я не забил. Отношения с тренером уже тогда были не очень, а тут еще и в пустые ворота не попадаю. Максимов, кажется, еще в первом тайме меня заменил, но мы выиграли матч. Заходит президент в раздевалку: "Павел, не падай духом. Ты все равно молодец" (Улыбается).

– Лучший тренер в твоей карьере – это кто?

– Богдан Бандура. Он был нападающим, так что много подсказывал. Научил меня тому, что я умею.

– Самый комфортный диспетчер.

– В Оболони был Женя Кармалита. В упомянутом матче с ЦСКА он, по-моему, четыре голевых мне отдал. Женя имел хорошую левую ногу, знал, куда я побегу, а я знал, куда он подаст. Еще Рома Свинцицкого могу назвать, хотя мы не так много сыграли вместе.

– Жди, а гениальность Рикуна успел почувствовать?

– Да, в Мариуполе. Он такой, знаешь, как говорится, "на фреше". Расслаблен. Мог ходить по полю, а потом, в конце матча, когда все сдувались, ускорился – и забил. Ну а в раздаче пасов Рыкун был просто директор.

– Самый жесткий защитник, который ходил по пятам.

– Против себя никого не вспомню. А вот среди одноклубников – Сергей Танасюк в Карпатах. Играли как-то на СКА с Черноморцем. Сижу на скамейке запасных, а Рома Толочко говорит: "Посмотри на Серегу". Смотрю: как только мяч наши выбили, судья развернулся, Сергей подходил к форварду соперников, на ахилл р-р-раз – наступил. Короче, тот форвард бегал повсюду, только не там, где требовалось его команде (Улыбается).

– Арбитр, к которому наиболее негативно относишься.

– Их двое. Киевлянин Ищенко – не в камеру скажу, кто он. И Вакс, который сейчас на 100% показал, кто он. А еще Абдулла – когда начинал в Первой лиге, то немного себя нес типа "я такой большой". Судей хороших не бывает. Играли мы как-то с Крымтеплицей в Хмельницком, не скажу, кто судил. Против нас вышел сын главного тренера соперников – очень классно исполнял штрафные. Арбитр не гнал и не придумывал пенальти – просто легонько обложил нас штрафнячками. Он забил дважды. Я после игры подошел и поблагодарил: "Убил хорошо".

Судьи когда-нибудь приезжали, им объявлялась сумма за победу. А мы просто смахивали, чтобы нас не убивали. В Оболони, если в основе – по 100 долларов, вышел на замену – 50 долларов. Смешные деньги – за них никто бы не убивал соперника. Мы просто просили: "Дай нам хотя бы подышать". В Луцке убивали очень часто. Туда ехал – без шансов. Там работали с судьями. Потом Волынь ехала на выезд – уже их убивали. И сразу были "судьи виноваты". Если мы ему даем раз, потом он возьмет у кого-нибудь другого. Сами воспитали, а потом сами плюются.

– В те времена "на контору" еще не играли?

– Были уже пруды, но мы не ставили точно. По-моему, чтобы ставить на матчи украинского чемпионата нужно было ехать в Польшу. Разве в Оболони чуть-чуть ходили в контору – ставили на Лигу чемпионов.

– Закончить наш разговор хотелось бы какой-то былью – интересных историй в твоей карьере, пожалуй, хватает.

– Расскажу об Александре Палянице. Уступали Карпаты, и в конце матча львовяне начали, как всегда, кричать "Овцы". Саша подбежал к кому-то из одноклубников и говорит по-русски: "Какие у вас здесь классные болельщики! Мы проигрываем, а они кричат "Львовцы". – "Старик, расслабься. То не "львовцы", то "овцы". – "А что такое "овцы"? – "То овцы" (Улыбается).

Не всегда болельщики были правы. Но люди заплатили деньги, пришли на стадион. Кстати, не всегда, когда мы проигрывали, они кричали "овцы". Кричали тогда, когда видели, что команда не отдается игре полностью. Понятно, что нам далеко до английских болельщиков, поддерживающих своих всегда – даже когда те проиграют. Мы еще на этапе становления культуры. С нашими бедами это еще будет нескоро. Но мы часть Европы, поэтому догоним быстро.

"Мое отношение к россиянам простое – они под*расы": арбитр УПЛ на войне – спасение в Лимане, конфликты Срны, рука Кузнецова