"В ногу попал осколок весом 89 граммов, но я вернулся на поле": легендарный комментатор пережил войну и играет с Рыкуном"
Первая часть интервью "Футбол 24" с журналистом и комментатором Виктором Ожогиным, без узнаваемого голоса которого трудно было представить себе матчи "Днепра" 80-90-х годов.
Ему 67, но юношеский задор никуда не делся! И всё потому, что его жизнь наполнена множеством смыслов, любовью к семье, людям, профессии, футболу. А ещё — к Украине. Впервые Ожогин отправился добровольцем на фронт в 2014-м, сражался с врагом между Мариуполем и Новоазовском. Во второй раз трубы зазвучали в феврале 2022-го – и он снова на скорую руку собирал военный рюкзак, хотя имел полное право остаться на диване. "Настоящие мужчины должны защищать свой род и страну. Ведь кто, как не мы?", — так просто и искренне говорит Виктор Иванович.
Сейчас он дома. Дважды, получив тяжелые ранения, он умолял высшие силы оставить ему ногу — чтобы снова играть в футбол. После ада в Бахмуте, Купянске, Кременной и многих других горячих точках мы беседуем с майором Ожогиным о других временах — когда самой большой проблемой в жизни было похмелье перед матчем "Днепр" — "Хартс". Но обойти тему войны нам совсем не удастся.
"Я видел это под Бахмутом. Поле усеяно трупами"
– Виктор Иванович, война "наградила" вас двумя серьёзными ранениями. Досаждают ли они? Как вы себя чувствуете сейчас?
– Олег, только что сыграл в футбол со своими старыми партнерами, друзьями, ветеранами "Днепра". Василий Лябик, которому 76 лет, но он – "гутаперчевый", до сих пор играет крайнего хава. Володя Горилый, которому в этом году исполнится 60. Александр Рыкун – младше меня на 20 лет, ему тяжеловато, вес немаленький, но всё же получается, иногда он стоит на воротах. С его передач я забил много голов ещё до войны, а теперь мы снова играем в одной команде. У нас такой сплав опыта и молодости.
Так что спасибо за вопрос, ничего страшного. Первое ранение получил в 2022-м в правую ногу. Влетел осколок массой 89 граммов. Я тогда мечтал об одном — чтобы нога осталась и у меня ещё была возможность играть в футбол. Мечта сбылась. Готовились к Кременной в 2023-м, я был командиром роты. Говорю: "Давайте, ребята, физическая подготовка должна быть на высоком уровне". И мы играли в футбол.
В Кременной получил второе ранение — в ту же ногу. Понимаешь, друг, мне кажется, эти орки знают, что я играю в футбол. И очень хотят, чтобы я не играл. Но каждый раз возвращаюсь на поле (улыбается).
– Вы – молодец. Как-то сказали: "Чувствую себя ещё очень молодым, хотя уже и пенсионер". В чём секрет вашей молодости?
– Опять же – благодаря футболу. Я начал играть с шести лет. И до сих пор играю, хотя мне уже 68 лет. Сколько себя помню – постоянно с мячом. Футбол, волейбол, баскетбол, гандбол. Зимой — хоккей. Мама искала нас, а мы — на пруду. Сами заливали, сами разливавали. И знаешь, лучший адреналин — когда на пруду появлялся первый ледок. Ставишься на коньки, едешь, а сзади ломается лёд и проступает вода. Если упадешь — нырнешь под лёд. Поэтому на ногах стояли крепко.
Любовь к спорту пронизывала всю мою жизнь. Меня почему-то считают спортивным комментатором, но я был, прежде всего, журналистом. Много работал ведущим новостей, редактором, старшим редактором, главным редактором. А спорт был отдушиной, хобби. Написать, рассказать, прокомментировать любой матч или даже художественную гимнастику – это для меня самое лёгкое. Осознавал, что в фигурном катании не отразню тройной тулуп от тройного лутца. Поэтому приглашал специалиста, сажал рядом с собой и просил прокомментировать. Так и должны поступать журналисты. Ведь ты не можешь разбираться абсолютно во всём.
– Ваш дед, донской казак, воевал в Первой мировой. Отец прошел Вторую мировую. Вы же приняли участие в Третьей. Ожогины – династия воинов?
– Добавлю: ещё один мой дед – по материнской линии – погиб в 1942 году. Родной брат отца, Петр Ожогин, прошёл всю войну вплоть до Берлина. Умер уже после войны – у него внезапно лопнул аппендицит. Ещё мог бы жить и жить, мой дядя Петя! Действительно – все у меня были воинами.
Дед вообще такое впечатление производил! Мне всегда хотелось быть таким, как он. Настолько мудрый человек! Я тогда был маленьким, конечно, многого не понимал и не знал. Но кое-что все же расспросил у него. Оказывается, дед был тяжело ранен в спину — осколок прошел через желудок. Ему в Англии делали операцию. А в плен он попал в Турции. Благодаря тому, что выучил несколько слов по-турецки, спас двух своих сослуживцев — турки хотели их, раненых, расстрелять. Перед этим он закопал свои награды — у него было два георгиевских креста…
Доходило до курьеза. Приехали мы как-то с мамой к нему в гости, а ему на тот момент уже исполнилось 96. Хотел нас чем-то порадовать и говорит: "Вот, дочка, внучка, вчера меня вызвали в военкомат. Я же в Турции бывал, в Англии, языки знаю. Вдруг что — переводчиком буду". Мама: "Вам 96 лет! Что вы такое несете?" А он подумал и говорит: "И это правда, дочка!" (Смеется). Горжусь тем, что у меня были такие предки.
А отец ушёл на войну в восемнадцать лет. В 1943-м попал на Курскую дугу. Был дважды ранен. Освобождал Днепропетровскую область — Пятихатки, Кривой Рог. Дважды брал Харьков, прошел тяжелые бои на Холодной горе. Поэтому у меня это было в крови. В детстве я перечитал всё о войне — и то, что нужно, и то, что не нужно. "Я живу не в то время", — думал я про себя. Но, видишь ли, в 56 лет пришлось и мне уйти на фронт.
– Считаете ли вы, что это честь, дар судьбы, а не какая-то карма, преследующая ваш род из поколения в поколение?
– Наверное, скорее дар. Понимаешь, Олег, настоящие мужчины должны защищать свой род и страну. Ведь кто, как не мы?
– Говорят, настоящие фронтовики Второй мировой, собираясь 9 мая, не хвастались орденами, а тихонько выпивали по 100 грамм и очень неохотно делились пережитым. Как было с вашим отцом?
– Отец рассказывал очень мало. Буквально несколько моментов. Он не любил вспоминать о войне. Когда их ещё было немало, то собирались на 9 мая… Вообще, сначала же не отмечали эту дату, не было такого праздника. Появился во времена Брежнева. Мой отец был откровенным коммунистом – "за Родину, за Сталина", коммунист до мозга костей (улыбается). Говорит мне, когда я служил на флоте: "Сынок, ты должен вступить в партию". Я уже тогда понимал, что что-то здесь не так. Какая партия? Зачем она мне? Отвечаю: "Я ещё не созрел до понимания, что мне нужна партия". Так тихонько и проскочил.
На факультете журналистики, где я учился потом, существовала целая очередь на вступление в партию. А я сильно и не стучал ногами в дверь. Пришёл работать на телевидение — тоже очередь. Когда Союз развалился, я вздохнул с облегчением: "Наконец-то не нужно вступать в эту партию". Оказался, вероятно, первым генеральным директором в Украине (а на Днепропетровской телекомпании — точно), который не был членом партии. Горжусь этим фактом.
Но мы немного отклонились от темы. Фронтовики собирались у нас дома, мы тогда жили в Луганске. Приходили где-то 6–7 ветеранов войны. Со временем их становилось всё меньше. Поэтому к отцу уже приходили мои одноклассники, друзья с семьями. Мы праздновали, пели песни. Я этого не стыжусь. Победа же была для всех, а не только для россиян. Победила Украина, победила Грузия. Все, кто воевал во Второй мировой – татары, казахи, узбеки – внесли свой вклад. Это Россия сейчас переписывает историю и кричит, что "победила фашизм". На самом же деле — "союз нерушимых свободных республик". Именно они и победили этого врага.
Иван Ожогин
Отец сначала был солдатом. Потом – командиром пулеметного взвода. Сказал мне как-то: "Страшная война, сынок. Страшная". Меня интересовали человеческие моменты, когда ты видишь лицо – и стреляешь. Как решиться? Ответ отца был таким: "Сынок, там либо ты, либо тебя". И я тогда понял, что на войне – правда одна. Ты должен первым выстрелить и победить.
Так старались действовать я и сослуживцы, с которыми служил. Сначала как командир взвода в 2014-м, а потом — как командир роты. "Ребята, мы победим только в одном случае — когда будем прикрывать друг друга". Спина к спине, плечо к плечу. Мы должны забыть обо всём и действовать. В армию приходят разные люди. Это — срез общества. Какое общество — такая и армия. Но мы должны быть побратимами. Прикрыть спину, помочь товарищу, не бросить его в сложной ситуации. Без этого на войне не победить.
Мы же не какие-то там, Боже мой, каннибалы! Они бросают своих людей. Я видел это под Бахмутом. Поле усеяно трупами. Они их не забирают. А мы каждого раненого, или даже, не дай Бог, погибшего, пытались вытащить любой ценой. Знали, что дома ждут. Даже чтобы похоронить родного человека. Чтобы родные получили какую-то помощь от государства. Вот так, Олег…
"Перейдите на зелёный или чёрный чай. Хватит водка пить"
– В юности вы проходили срочную службу на Черноморском флоте. Какой была дедовщина в советской армии?
– Дедовщина была страшной, на флоте – тем более. Служишь два года – и просто пашешь. А на третий год отдыхаешь – становишься "крабом", "дедом". Меня поставили командиром отделения торпедистов. В моем подразделении было девять "годков" (срочники, отслужившие один год, – Футбол 24) и двое "молодых" (недавно призванные, – Футбол 24). И "деды" сразу: "Витя, ты забыл, как нас воспитывали?" – "Нет, не забыл, – отвечаю, – как мы все стояли плечом к плечу. И я вам говорил: когда мы вместе, нас не победить". Нас никто не смог заставить постирать кому-то рабочую одежду, погладить форму. Но стали "дедами" — и взялись за "молодых".
"Нет, они будут делать то, что им нужно. А мы не будем вспоминать, как нас когда-то пытались придавить, поставить в неудобное положение. Давайте оставаться людьми", – настоял я. А ребята были хорошие: один – молдаванин, другой – с Кубани. Когда мы ушли в дембель, они нам письма писали. Мол, благодаря вам мы поняли, что в армии можно служить по справедливости.
Всё зависит от людей. Если попадётся скотина – испортит всё стадо. Но ведь в коллективе большинство нормальных людей. Поэтому они должны воспитывать таких скотин и ставить их на место. Среди нас были казахи, молдаване, грузины, армяне, кабардино-балкарцы. Споры случались, конечно, но до драк не доходило. Никто не думал, что когда-нибудь будем жить в разных странах.
– Помните ли вы момент, когда впервые почувствовали себя украинцем?
– Наверное, в 1991 году, когда Верховная Рада проголосовала за независимость Украины. В 1992-м я уже принимал присягу в украинской армии, у меня родился первый ребенок. Тогда и почувствовал. Хотя, вы же знаете, я родился в Воронежской области. Там, где жили мои предки, когда-то всё это была Украина. Там до сих пор живут украинцы, но произошла ассимиляция. Люди не изучали родной язык, потому что Сталин издал указ в 1933 году, если не ошибаюсь, о запрете изучения языков национальных меньшинств. Отец рассказывал, что учился тогда во втором классе.
Сегодня мы видим последствия. В Курской, Воронежской губернии, Белгородской области — много украинцев. А на Кубани? Там 98 процентов песен — на украинском языке. Но мне непонятно, почему они до сих пор не поднимаются. Неужели ассимиляция настолько сильна, что они уже стали такими московитами? Москалями, Господи, прости меня. Пусть эту болезненную тему изучают историки. А Хабаровский край, Зеленый клин! А Сургут – я был там в строительных отрядах. Мы называли это Хохломансийским национальным округом, потому что везде украинцы. И что, забыли, откуда они родом? Там китайцы скоро съедят их всех. Ну сколько можно пить? Остановитесь. Перейдите на зелёный или чёрный чай. Хватит хлебать водку и не понимать, куда этот лысый дядя вас ведёт!
Виктор Ожогин (справа) с товарищем в строительном отряде
– В начале 80-х вы учились в Киеве на факультете журналистики. Слышали ли вы в то время что-нибудь о Стусе, Лукьяненко, Чорноволе и других диссидентах?
– Слышал, слышал. Студенчество – это такой самый передовой отряд, который должен всё знать. Тем более Киевский университет! Но тогда боролись с национализмом. Мы читали об этих людях на листочках, передавали из рук в руки. Но не могу сказать, что сильно прониклись этой идеей, потому что времена были тяжелые.
А Лина Костенко? Это женщина, которой должен гордиться весь наш народ. Но в тот период мало её произведений можно было прочитать. Интернета не существовало, в библиотеке — нет. Только самиздат, который распространялся подпольно. Вокруг хватало стукачей — можно было вылететь из университета.
– Говорят, что в Москве было больше свободы слова, чем в Киеве.
– Помню, что у памятника Шевченко, у красного корпуса университета, в день рождения Кобзаря националисты все-таки собирались. Но их прогоняли, не давали возможности выступить.
"Шотландцы привезли нам кучу пива и сигарет"
– Первый матч, который вы комментировали в прямом эфире. Кто играл?
– Ноябрь 1984 года, "Днепр" – "Кайрат". Наши выиграли со счётом 4:3. Таким интересным оказался мой дебют на областном телевидении. С того матча начал комментировать постоянно. В "Днепре" был комментатор, но после моего дебюта он, наверное, понял, как разумный нормальный человек, что у меня это получается лучше. Его уже давно нет – это был мой наставник на новостях Юрий Дмитриевич Чёрный. И вот так я комментировал матчи "Днепра" на протяжении 20–25 лет. В 1988-м провел свой первый репортаж на Советский Союз — матч "Днепр" — "Локомотив" (Москва).
– Эксперты подсчитали, что в общей сложности вы провели более 400 матчей "Днепра".
– Я комментировал не только "Днепр", но и много матчей "Кривбасса". "Кривбасс" в 90-х дважды завоевывал "бронзу" Высшей лиги Украины. У нас была одна передвижная телевизионная станция, я возглавлял эту группу. Мы выезжали в Кривой Рог на три дня – и это был праздник для наших сотрудников, ведь можно было отвлечься от рутины. Кстати, все матчи "Днепра" в Кубке чемпионов 1984/85 мы отработали. Я, правда, не комментировал — этим занимались Перетурин, Майоров, Маслаченко. А я был редактором трансляции, сидел рядом с ними, слушал их.
– От кого из мастеров микрофона вы больше всего почерпнули?
– Честно скажу, что у меня не было кумира. Но, конечно, Николай Озеров был для меня первым и лучшим комментатором. Мне импонировали Ян Спарре, Майоров, Маслаченко, Саркисянц.
– А Коте?
– Коте Махарадзе – ну конечно! Артист, очень интересно комментировал. Я с ним, к сожалению, не был знаком. А со всеми остальными – да.
Между прочим, в 1988 году я, киевлянин Сергей Лифар и харьковчанин Боря Ланевский втроем поехали на комментаторские курсы в Москву. Там к нам присоединились Кирилл Набутов из Ленинграда, Тенгиз Сулханишвили из Тбилиси, много интересных людей. Нам читали лекции все те же Озеров, Маслаченко, Перетурин, Саркисянц… Помимо комментаторства были и другие предметы, в частности — пропагандистские. Мы это пропускали мимо ушей.
– А как насчёт украинских классиков этого ремесла? Щербачёв, Савелий…
– Со всеми дружил. К сожалению, уже нет Сергея Савелия, Сергея Дерепы. Они все бывали у меня дома. У Валентина Щербачева проходил практику в спортивной редакции. Евгений Аржанов – наш знаменитый олимпиец, серебряный призёр. А Виктор Нестеренко! Помните такого самобытного комментатора?
Лучшие отношения у меня были, конечно, с Алексеем Семененко. Это мой кум, это мой друг с детства. Мы вместе играли в одной команде в Луганске. Алексей, бесспорно, очень интересный человек. В киевском "Динамо" он работает уже более 35 лет, мне кажется. Комментировать начал тоже в 80-х. Мечтал стать комментатором. Благодаря ему я и пришёл в журналистику и комментаторское ремесло. Ведь я служил на флоте и не собирался поступать в Киев. Но Алексей был убедителен: "Витя, давай!"
Виктор Ожогин (справа)
– Назовите топ-3 матча, которые вы комментировали?
– Прежде всего вспоминаются международные матчи. В 1993-м "Днепр" играл в Кубке УЕФА с "Адмирой Ваккер" и победил в Вене со счётом 3:2. Сразу в следующем раунде попали на "Айнтрахт" – приехали во Франкфурт и, к сожалению, уступили. А ещё никогда не забуду матч "Днепр" – "Хартс" в 1990-м. Не уверен, что эта история — для прессы… Словом, накануне матча мы праздновали день рождения моего друга и неплохо посидели с болельщиками "Хартса" в ресторане Днепропетровска.
– Ого! Что было дальше?
– Мы громко пели песни, забирались на стол. Шотландцы принесли нам кучу пива, сигарет (улыбается). Кстати, всё с шотландцев и началось – они запели. Мы посмотрели на это и подумали: "А мы что, не украинцы?" И начали громко петь наши украинские песни. Гости, которые были одеты в килты, их традиционные юбки, услышали и пересели к нам. Так мы до утра и праздновали.
А мне же нужно было комментировать! Проснулся — черт возьми — ну какой матч?! Но отработал и, честно скажу, считаю этот репортаж лучшим в своей карьере. Слова лились из меня рекой. К сожалению, записи того эфира у меня нет.
Всегда ощущал ошибки, которые допускал во время трансляций. После репортажа, если была запись, старался пересмотреть и зафиксировать для себя, чтобы не повторяться. Самая типичная ошибка — проскакивали русизмы. Например, вместо "Южмаш" мог сказать "Південмаш". Но это сразу откладывалось в памяти — вот здесь ошибся, больше так не делай.
– Ещё какие-то курьёзы запомнились?
– Мои друзья привыкли заходить ко мне и выпивать в перерыве матча. Прямо в комментаторской кабине стадиона "Метеор"! Пришлось их перевоспитывать (улыбается). Как-то пили-пили, уже второй тайм начинается. Возвращаюсь на рабочее место, а они, трое или четверо, сидят, будто ничего не случилось, и бухнут.
Делаю вид, что включаю комментаторский пульт, и говорю: "Уважаемые телезрители, мы продолжаем наш репортаж. В моей комментаторской кабине сейчас находятся ярые болельщики "Днепра". Хочу попросить их прокомментировать события первого тайма, которые уже произошли". Их как будто ветром сдуло, и они больше не зашли! (Смеется) Правда, после матча они были категоричны: "Такой подставы от тебя мы не ожидали никогда".
Продолжение следует.