"В плену нам говорили, что Украины уже нет": бомбардировки "Азовстали", мученическая смерть в Оленевке, допросы и воздух свободы

"Был безумный поток раненых по всем направлениям"

– Я хотел записать с вами интервью еще в марте. Вы мне ответили: "Сейчас я в небольшую командировку, и потом мы обязательно запишем". Затянулась ваша командировка, правда?

– Да, немного. Олег, вы первый, кто обратился с предложением пообщаться. Когда я уже находился в Мариуполе, иногда мы могли выходить в сеть, мессенджерами связываться с родными. Я увидел ваше сообщение – мы как раз находились в бункере под бешеным обстрелом. Прочитал, ответил и надеялся, конечно, что в обозримом будущем нам удастся пообщаться. Немножко это все отложилось во времени, но я очень рад, что мы сейчас имеем такую возможность.

– С начала полномасштабной войны вы оперировали наших бойцов в госпитале Днепра. Первый день – каким он для вас был? Запомнился?

– Сразу скажу, что я не с войной пришел в этот госпиталь. Работал там с сентября 2020 года, заключил контракт с Вооруженными Силами на два года. Было большое желание отдать должное Родине, быть для нее полезным. Контракт должен был закончиться осенью 2022-го, но началась война и мое пребывание в ВСУ немножко затянулось (Улыбается).

Если вспоминать 24 февраля, то в 5 часов утра мне позвонил мой коллега и сказал, что началась война. Мы быстро собрались в госпитале – все врачи, весь медицинский персонал. Было небольшое совещание. Буквально с первых минут войны началась работа в режиме 24/7, в режиме нон-стоп. Это был бешеный поток раненых по всем направлениям – харьковского, донецкого, запорожского. В сутки принимали не менее 100 раненых. В таком режиме работали все время, пока я не отправился в Мариуполь.

– Спали вы сколько часов в сутки?

– По-разному. Полноценного сна не было, потому что доставляли больных в любое время – по железной дороге, автотранспорту, авиации. Были короткие промежутки сна – и снова возвращение к работе. Жили там – мы, личный состав госпиталя, гражданские врачи, медсестры, санитары. Это была единственная семья, которая работала в общем порыве во благо каждого раненого бойца.

– Был особый случай, врезавшийся в память? Например, сложная операция или огромный наплыв раненых, когда не хватало рук на всех…

– У нас была постоянная взаимопомощь. Такого, чтобы мы ничего не успевали, не случалось. Бывало, что подолгу работали в операционной. Самая длинная операция около семи часов длилась – ранение черепа. Большой поток больных существовал ежедневно, поэтому какой-нибудь конкретный день трудно выделить.

Боевая травма, как правило, тяжелая, потому что энергия поражения очень велика. Дефекты мягких тканей, дефекты функций – серьезные, можно сказать впечатляющие. Некоторых больных принимали мы, некоторых принимала всем известная больница имени Мечникова в Днепре, меньшие учреждения. Часть раненых отправляли в главные центры – Львов и Киев. Об усталости вообще речь не шла. Все работали даже не на 100 процентов, а прямо на грани человеческих возможностей.

"Пилоты летели в сплошной тьме"

– Во второй половине марта стало ясно, что Мариуполь целенаправленно стирают с лица земли. Но все же вы приняли решение туда отправиться, хотя понимали, что едете в пасть дьявола и опасность – очень велика. Долго ли вы колебались? Совещались ли со своей семьей?

– Расскажу предысторию. Если не ошибаюсь, 16 марта российская авиация уничтожила мариупольский военный госпиталь. Личный состав чудом остался жив. Он разделился на две части: одни отправились на Азовсталь, другие – на завод имени Ильича. Этих медиков было не так много, ведь после авиаудара часть личного состава как-то смогла покинуть Мариуполь. Поэтому на каждой из двух локаций осталось где-то по 20 медиков – врачи, медсестры, санитары. Для того количества раненых (ежедневно их становилось больше) это было очень мало.

Мариупольский военный госпиталь в своем оперативном подчинении относился к днепровскому военному госпиталю. Когда наши спецслужбы совместно с руководителями полка "Азов" начали делать вертолетные рейды в Мариуполь, доставлять туда личный состав, боеприпасы и все необходимое, возникла идея нашего командования: а почему бы не усилить мариупольский военный госпиталь хирургическими бригадами? Решили предложить. То есть это не было в виде приказа или какого-либо принуждения. Командир госпиталя собрал представителей хирургической и анестезиологической службы: "Есть ли добровольцы? Нужно четыре человека, которые хотели бы отправиться в Мариуполь и помочь с потоком раненых".

Это было 28 марта. Я решил сразу. 29 марта подтвердил свое решение. А 30 вечером, около шести часов, нас собрали на совещание у командира и еще раз переспросили, уверены ли мы в том, что хотим это сделать. Конечно, никаких гарантий безопасности никто не предоставлял. Командир подчеркнул: "Вы понимаете, что это билет в один конец?" Как там будет и как оттуда выходить – никаких гарантий.

Общался ли с родными по этому поводу? Спрашивал их мнения? Нет, не спрашивал и не общался. Просто принял решение – и все. Они узнали, когда я был в Мариуполе.

– В город попали на вертолете?

– Мы до последнего не знали, как это будет. Догадывались, что вряд ли нас посадят в автобус и привезут в Мариуполь. В ночь с 30 на 31 марта, в два часа, мы выехали из госпиталя и прибыли на днепровский аэродром. Увидели многие военные, вертолеты – стало понятно, каким образом нас доставят в Мариуполь. Те, кто знал, что мы отправляемся, говорили: шансы долететь – не скудные, но они меньше, чем вертолет собьют. Я этому не уделял особого внимания. Весь масштаб опасности было трудно оценить.

Но когда уволился из плена, то на YouTube просмотрел видеоролик, снятый полком "Азов". Он называется "Вильоты в бессмертие". Руководители полка рассказывают, как это вообще все организовывалось. После просмотра я понял: это огромная удача, что мы туда долетели. Почему?

От Днепра до Мариуполя – около 200 километров. Из них 100 км не контролировались Украиной на тот момент. Помню, в воздухе я понимал, что вертолет постоянно меняет траекторию, цепляется частями своего корпуса за какие-то ветви. Казалось, что даже сбивать нас не нужно – сами за что-нибудь зацепимся и просто разобьемся. Пилоты летели в сплошной тьме, выбирая неровности рельефа – балки, овраги – чтобы не быть зафиксированными враждебными системами ПВО.

Трудно сказать, сколько продолжался этот полет. Где-то 2-2,5 часа. Постепенно начало светать. В какой-то момент поле сменилось морем. Понял, что мы уже близки. Самый тяжелый момент, потому что это море, там русские корабли, береговая артиллерия, самолеты. Варианты нас сбить в этом месте – самые большие. Пролет над морем длился минут 10. Наконец, приземлились в мариупольском торговом порту.

– Что вы увидели? Первые впечатления от Мариуполя – насколько город уже тогда был разрушен?

– Сначала я увидел порт. Потом нам объясняли, что порт россияне немного жалели. Просто он им нужен был – они понимали, что рано или поздно Мариуполь возьмут. Он обстреливался, но по сравнению с тем, что я увидел впоследствии, передвигаясь по городу, имел плюс-минус приличный вид.

Мы приземлились на открытой площадке. Имели 10 минут для того, чтобы выгрузить себя, привезли боекомплект, а после этого скачать раненых, которых подвезли под вертолет, чтобы эвакуировать в Днепр. Мне показалось, что эта миссия невыполнима. Характерно, что с момента нашего приземления раздались взрывы снарядов, они приближались. Это был невероятный контраст с относительно мирным Днепром. Перевернулось все с ног на голову. Но мы мобилизовались и справились с заданием буквально через 10 минут. Вертолеты улетели. Лишь вечером мы узнали, что один из вертолетов, который забрал раненых, был сбит. Все находившиеся на борту погибли.

"Мы понимали, что в любой момент "скорую" могут прошить десятки осколков"

– Вы оказались на Азовстале или на заводе Ильича?

– Госпиталь делился на две локации – Азовсталь и завод Ильича. Сначала планировалось, что четыре летящих медика разделятся по два на каждый из пунктов. Наше передвижение из порта на Азовсталь было отдельной спецоперацией: сначала автотранспортом, ночью – моторным катером по воде, с правого берега на левый. Нас взорвали в бухте Азовстали, из которой должны были сразу же забрать на завод, но начались массированные авианалеты. Около 3,5 часов лежали в той бухте под открытым небом. Насчитали около 20 пролетов самолетов. Азовсталь была прямо перед нами – весь комплекс завода. Видели, как на него сбрасывают бомбы, как пылает, как вздымается дым. Понимали, что находимся на расстоянии, но на нашем клочке земли были воронки от снарядов. Учитывая, какое в российской армии "высокоточное" оружие, могут немного промахнуться и что-то прилетит нам.

Эти три часа – нечто невероятное. Каждый пролет самолета сопровождался ощущениями, которые даже трудно с чем сравнить. В конце концов интенсивность бомбардировок снизилась, у военных появилась возможность прислать за нами автотранспорт, мы прибыли на Азовсталь. Был, наверное, третий час ночи. Нам сказали, что единственную дорогу, которая объединяла завод Азовсталь с заводом имени Ильича (первый – на берегу моря, второй – на краю Мариуполя, это трасса на Волновахе, то есть нужно проехать фактически весь город), украинские военные уже не контролируют, она полностью простреливается россиянами. Эвакуация раненых с завода Ильича уже не происходит. Сообщили нам, что мы вчетвером остаемся на Азовстали.

Мы легли на время отдохнуть. Буквально в шесть утра нас разбудили со словами, что все-таки с завода имени Ильича произошла эвакуация раненых. Их привезли и командир госпиталя нуждается в двух человеках для усиления своей части. Выбор пал на меня и моего коллегу-анестезиолога. Мы погрузились в автомобили. Перед нами был непростой путь через весь Мариуполь, простреливаемый путь.

Не обошлось без приключений. У скорой помощи, на которой мы передвигались, возникли проблемы с колесом. Водителю пришлось под мостом минут 15-20 чинить то колесо. Все это время в 50-100 метрах разрывались артиллерийские снаряды. Мы понимали, что в любой момент "скорую" могут прошить десятки осколков и наш путь завершится под этим мостом. Слава Богу, мы продолжили свое движение и через некоторое время добрались до пункта назначения.

– Этот период был самым сложным в вашей практике? Запас лекарства, видимо, быстро иссяк. Известно, что на Азовстали приходилось оперировать без наркоза…

– Вы правы. Самая большая проблема была именно с препаратами, которые использовались для наркоза – миорелаксанты, гипнотические препараты, обезболивающие наркотические. Поймите, что не только для операций они применялись. Ведь делать перевязки (а это – серьезные ранения) без сильных обезболивающих – очень тяжелая, мучительная боль. Таких раненых – тяжелых, крайне тяжелых – на каждой локации было до трехсот. Вместо этого легкораненых удержать в бункере было невозможно. Они получали помощь и сразу рвались снова на позиции в бой. Что касается других препаратов, то их запас был немного: антибиотики, перевязочные материалы и т.д.

– И все же, как оперировать без наркоза?

– Медики, которые находились в Мариуполе в то время и оказывали помощь, – это герои Украины. В просто бесчеловечных условиях помогали раненым. Это заслуживает отдельного рассказа и экранизации. Таких примеров в истории, думаю, немного. Что касается наркоза – это мастерство анестезиологов, умудрявшихся комбинировать препараты, добавлять, корректировать дозы… Виртуозный труд, с которым они справлялись на 200 процентов.

"Давили на нас психологически. Унижали украинскую нацию. Постоянно звучали слова "хохлы", "бандеровцы", "фашисты"

– Двенадцатого апреля вы попали в русский плен. Как это вышло?

– За то время, что я находился в бункерах завода имени Ильича, нам пришлось сменить четыре локации. Кольцо вокруг группировки украинских войск сжималось ежедневно. Наутро позиции россиян были в километре от нас, к концу дня – в 300, 400 или 500 метрах. Мы понимали: если не найдем другой бункер, то будем уничтожены. Приходилось быть мобильными, мониторить ситуацию, постоянно перемещаться с ранеными и имуществом по заводу имени Ильича.

В плен попали 12 апреля, но история с попытками выйти из этого котла началась 10 апреля, когда наше утро, если можно сказать "утро"… У нас давно стерлись эти понятия – "утро", "вечер", "день". Мы не очень ориентировались во времени. Но после очередного изнурительного дня была возможность отдохнуть час-полтора. Я проснулся от яростного взрыва. Исчез свет, бункер затянул пылью. Поняли, что это был авиаудар, попавший именно в наше здание. Один из выходов полностью завалил, рухнули все перекрытия. К счастью, из бункера всегда есть несколько выходов. Во время этого удара погибло достаточно большое количество людей.

Слышали, что на поверхности раздаются выстрелы, взрываются снаряды очень близко. Линия столкновения переместилась в госпиталь. В этот момент я еще раз убедился в отваге наших военных. Легкораненые брали в руки оружие, выходили на поверхность и вступали в огневой контакт с врагом, чтобы дать возможность госпиталю функционировать. За работой мы не очень-то задумывались над тем, что может произойти в ближайшее время. Но в моменты пауз понимали: наша жизнь может закончиться в любой момент – россияне лопнут и просто расстреляют всех. Очевидно, что 300 раненых – таскать с собой не будут, они никому не нужны.

Поздним вечером прибыл командир госпиталя и озвучил информацию, что в ночь с 10 на 11 апреля 36-я бригада морской пехоты будет выполнять серьезную боевую задачу – выход из окруженного Мариуполя. Это, чтобы вы понимали, 100 километров территории, контролируемой русскими войсками. Это три кольца оцепления. Единственная дорога, пригодная для выхода, – в направлении Волновахи. Все прекрасно понимали, что колонна будет обстреляна – 100 процентов. Будет много погибших и раненых. И даже если удастся в этой мясорубке уцелеть, придется небольшими отрядами двигаться в направлении украинских позиций. Это не день, не два – лесами, полями, постоянно рискуя подвергнуться враждебным позициям.

Весь личный состав воспринял информацию совершенно спокойно, как это и подобает настоящим военным. Около часа ночи мы погрузили раненых в транспорт, уничтожили медицинское имущество, документацию, подожгли бункер и отправились к месту, где соединились с другими частями 36-й бригады.

Когда отправились к выезду из Мариуполя, начался массированный артобстрел, заработала авиация. Передовые отряды попали под огонь. Мы поняли, что они просто разбиты и что движение дальше – это верная гибель. Неподалеку располагался один из бункеров завода, поэтому вместе с ранеными переместились туда, где и находились до конца ночи и весь день 11 апреля. С 11 на 12 апреля была еще одна попытка прорыва из Мариуполя – снова погибло большое количество морских пехотинцев. Наконец, в полдень 12 апреля нам дали приказ подняться на поверхность вместе с ранеными. Погрузились на автомобили. Стало ясно, что дело идет в плен.

– Как к вам относились в плену? Происходили ли пытки, психологическое издевательство, голод? Михаил Дианов рассказывал, что "блюда", которыми кормили россияне, невозможно было есть…

– Да, Михаил Дианов прав. Мы с ним практически весь период плена находились в общей колонии – в Оленовке. Так что еда не была достаточно качественной. Утром – каша, на обед – русское национальное блюдо "щи", вечером – снова каша. Порции со временем в принципе выровнялись и были более или менее приемлемыми. Но россияне издевались в том смысле, что давали на прием пищи буквально три минуты. Горячее блюдо, за такое время его съесть невозможно. Проявления потери веса, анорексии, которые мы видим после выхода из плена – понятны.

Могу говорить за находившихся в Оленовке медиков: физически над нами не издевались, пытки не применяли. Время от времени нас привлекали к помощи нашим же собратьям, и мы видели последствия пыток. Избивали и пытали, в основном, тех украинских военных, которых россияне считали "убийцами". Это снайперы, артиллеристы, танкисты – их обвиняли в "преступлениях" против человечности, гражданского населения.

Нас, медиков, тоже неоднократно вызывали на допросы. К нам были другие претензии. Они считали, что мы участвовали в пытках русских военнопленных, наносили им увечья. Нам показывали какие-то видео с Ютуба, якобы украинские врачи издеваются над российскими пленниками.

Другая группа интересующих их вопросов: находились ли иностранные граждане, инструкторы в бункерах; видели ли мы иностранных военных; были ли в бункере русские пленные, как мы к ним относились.

Ну и третья группа вопросов – вот этот бред, раздающийся по российским пропагандистским каналам. Биолаборатории, эксперименты над людьми, о ковиде спрашивали… Спрашивали все, даже то, что не касалось событий в Мариуполе.

Разговоры велись в таком ракурсе, что ты прямо с порога чувствовал себя виноватым во всех смертных грехах. Начинало раздаваться: "Вы виноваты, вы убийцы, вы уничтожили Мариуполь, вы уничтожили тысячи гражданского населения". Я пытался как-то апеллировать. Говорил, что постоянно работала авиация – и это была не украинская авиация. Они отвечали, мол, во всем виноват "Азов", украинские военные, морская пехота, вроде бы занимавшие позиции в гражданских объектах – школах, детсадах, домах культуры. Так что единственный выход, чтобы их достать – это ковровые бомбардировки города и стирание его с лица земли.

Давили на нас психологически. Унижали украинскую нацию. Постоянно звучали слова типа "хохлы", "бандеровцы", "фашисты" - по-другому никто не обращался. Говорили: "А куда вы собираетесь возвращаться? Но Украины уже нет. Мы возле Киева. Львовская, Волынская области уже под Польшей, а Закарпатье – в Венгрии. Нет государства уже такого. На что вы надеетесь?"

Мы находились в информационном вакууме, никакой информации не получали из "большой земли". Но географически ориентировались, где мы находимся. В 15 километрах от Оленевки – Марьинка и Авдеевка, которые украинские. Это – передовая. Россияне расставили вокруг колонии свою артиллерию и постоянно били по украинским военным. Взрывы раздавались 24/7. Конечно, украинская сторона отвечала. Мы слышали "выходы" от россиян, и "приходы" от наших. Дальность работы артиллерии – около 30 км. Следовательно, фронт никуда не двигается. Как стояли в этом месте позиции, по состоянию на 24 февраля, так и стоящие. И весь этот бред, мол российская армия забрала пол Украины, – просто давление. Мы понимали: Украина есть, Украина будет, она держится, сопротивляется, и победа рано или поздно будет за нами.

"Администрация колонии спокойно смотрела, как они мучаются, агонируют, гибнут"

– В ночь на 29 июля в Оленовке произошел кровавый теракт, погибли многие украинские военнопленные. Какие у вас воспоминания о той ночи и как близко вы находились до эпицентра взрыва?

– (вздыхает) Мы участвовали в помощи раненым – нас отправили туда. Это произошло не сразу после взрыва, а примерно через 40 минут. То, что я увидел… Я не видел такого раньше и, надеюсь, никогда больше не увижу. Большое количество погибших на месте – около 50 ребят просто сгорели в помещении, где произошел взрыв. Большое количество изуродованных бойцов, истекавших кровью. Не было достаточного количества средств для адекватной остановки кровотечения, адекватной помощи и обезболивания. Все, что у нас было, мы использовали.

Пострадавшие нуждались в скорейшем направлении в больницу… Взрывы произошли около 23:30, первая машина с ранеными отправилась из Оленевки в больницу около половины пятого утра. Минимум пять часов ребята находились на лужайке, лежали там. Администрация колонии просто спокойно смотрела, как они мучаются, агонируют, гибнут. К сожалению, пять ребят из тех, кому мы пытались помочь, погибли. Знаю точно, что еще двое ребят умерли по дороге в больницу. Части раненых пришлось ампутировать конечности, ведь время, когда разрешается держать на турникете, исчерпано. Разрешается максимум два часа, а они находились пять часов только в колонии.

Что касается самой ситуации со взрывами, для меня лично вопрос чьими руками это было сделано – вообще нет. Накануне администрация колонии пришла со списками и часть людей отселила в нежилое помещение, которое размещалось на определенном расстоянии от жилых. Тогда было непонятно, зачем это делается, но когда раздались взрывы – все стало на свои места. Просто террористический акт. Крайняя точка, которая дала понять: мы не в плену, а в заложниках террористов, которые не учитывают человеческую жизнь, правила или принципы ведения войны. Им ничего не мешало собрать 200 человек и просто их уничтожить.

– Даже в таких ситуациях терять надежду нельзя, правда? Как вы себя ободряли?

– В Оленовке находилось большое количество раненых, нуждавшихся в помощи. Меры, проводимые администрацией колонии, были недостаточными. Поэтому нас привлекали к перевязкам и манипуляциям с этими ранеными. "Ваши военные – вы и занимайтесь. Не будете заниматься – что будет, то будет". Мы понимали, что для ребят это фактически единственный шанс, чтобы не погибнуть от каких-либо гнойных осложнений или хронических болезней. Профессиональная деятельность в рамках, отведенных администрацией, немного отвлекала.

Один или два раза дали позвонить домой. Общение с родными придало силы. Мы услышали, что нас никто не забыл, и что государство Украина делает все возможное, чтобы вернуть нас домой. А еще в этой колонии была довольно большая библиотека, и в определенный промежуток времени в бараки, где мы проживали, попали некоторые книги. Была возможность немного почитать, время шло. Конечно, вспоминали Мариуполь, все, что мы сделали, что могли сделать, но что-то помешало. Планировали будущее – думали, чем займемся, когда вернемся на Родину. Вот в таком ракурсе пытались друг друга ободрять и противостоять этому психологическому давлению и моральным издевательствам.

"Украинский воздух… За все время плена я был готов отдать все, что есть в моей жизни, лишь бы вдохнуть его"

– В конце сентября вы выходите на свободу. Встреча с сыном, женой Натальей, матерью – слез избежать не удалось?

– Не виделся с сыном вживую, потому что еще в конце марта они уехали из Одессы в Германию, где находятся до сих пор. Поскольку я военнообязан, не могу сейчас покинуть территорию Украины. А поскольку Россия активизировалась с обстрелами, они не могут приехать сюда – небезопасно. Общаемся в режиме видеосвязи.

Что касается эмоций – это вообще нельзя с чем сравнить. Очень пафосно прозвучит, но пока ты не упускаешь свободу, понять ее ценность невозможно. Когда находишься определенный промежуток времени в ограниченном спектре, а жизнь ограничивается десятью метрами вперед, десятью метрами в сторону, когда видишь колючую проволоку и кучу замков, то понимаешь, как ценна свобода думать и передвигаться.

В обмен мы двигались почти 1,5 суток. На камазах, самолетах, автобусах. В конце концов добрались, как потом поняли, белорусско-украинской границы. Сидели в автобусе с завязанными скотчем глазами и руками, слышали разговор российских спецназовцев. В какой-то момент почувствовал, как ножом срезается повязка с глаз и рук. В автобус вошел мужчина с каким-нибудь списком. Я просто услышал украинский язык. Меня спросили: "Ваша фамилия, имя, отчество?" И я понял, что мы дома, что это обмен (Улыбается).

Нас вывели из автобуса. Это был блокпост небольшой, я увидел пограничный знак "Украина" – и те эмоции передать просто невозможно. Украинский воздух… За все время плена я был готов отдать все, что есть в моей жизни, лишь бы вдохнуть его. Взрыв эмоций, счастье. Действительно, на глаза свернулись слезы.

Навстречу шел человек, встречавший пленных. У него в руке был телефон. Он спросил, есть ли в нашей группе человек с моей фамилией. "Да, это я". – "Держи телефон". Первым, с кем я пообщался, ступив на нашу территорию, был президент УАФ Андрей Павелко. В тот день Украина играла с Шотландией в Глазго. Андрей Васильевич включился прямо со стадиона видеосвязью и поздравил меня с возвращением. Это был новый взрыв эмоций, они просто переполнялись.

– Вы возвращаетесь в футбольный арбитраж матчем между юношескими командами Зари и Металлиста. Насколько плен оказал влияние на ваше физическое состояние?

– Я потерял около 20 килограммов веса. Но даже на тот момент физически чувствовал себя относительно нормально. Да, были проблемы психологического характера, я не очень хорошо спал. Да до сих пор есть перебои со сном. Нас сразу поместили в главный военный госпиталь в Киеве, тщательно обследовали, мы сдавали анализы. Радуюсь, что за время плена не получил существенных проблем со здоровьем.

Прошел реабилитационные процедуры. Начался отпуск по состоянию здоровья. И я потихоньку занялся физической подготовкой. Недавно в Комитете арбитров сдал тестирование по физической и теоретической подготовке. И вот получил столь долгожданное первое назначение на матч чемпионата Украины.

– В дальнейшем собираетесь связать свою жизнь с футболом, приобретает ли Украина талантливого хирурга?

– С первого курса университета и сегодня я сочетал медицину и арбитраж. Сначала – как студент, потом – интерн. Даже когда активно начал работать нейрохирургом в Киевском институте нейрохирургии, все равно не покидал свое любимое занятие – арбитраж. Это было непросто, потому что нейрохирургия подразумевает сложные операции, эмоционально изнурительные. Перед матчами приходилось находить время для физической подготовки и нравственного обновления. Одно дело – детский футбол или любительские соревнования. Совсем другая – Первая лига. Мы прекрасно знаем ее уровень – 6-7 команд постоянно боролись за повышение в классе. Сочетать обе деятельности удавалось, но ценой сверхусилий.

Всегда говорил, что когда-то нужно сделать выбор. Но сейчас в стране война. Если после того отпуска, который у меня закончится, ВСУ потребуют меня как специалиста-нейрохирурга, я продолжу выполнять свои профессиональные обязанности. Что касается арбитража, то от своего руководства в госпитале получил абсолютное содействие. Надеюсь, что мне удастся быть полезным: помогать защитникам Украины и реализовывать свои амбиции в футболе.

"Сборная остановилась в украинском посольстве в Москве – камни в автобус летели": Блохин на позитиве, звонок Грецки